— Она послала тебя умолять меня принять ее обратно? — насмехается он.

Я сжимаю челюсть. И кулаки. Но заставляю себя держать их по бокам.

— Я за Горячим Парнем, — говорю я ему.

У него отвисает челюсть.

— Серьёзно?

— Абсолютно.

Айзек сверлит меня взглядом. Я даже не моргаю. Я из хоккейной семьи. Я могу справиться с парнем, чья единственная задача — бежать по прямой и не запачкать обтягивающие штаны травой.

— Бро, — говорит он. — Это тостер.

Я скалю зубы в подобии улыбки.

— И всё же... вот мы здесь.

Только ты и я

Стук в дверь застаёт меня врасплох. Дедушка всё ещё на игре по керлингу, поэтому я вскакиваю с дивана и иду открывать. Я хмурюсь, открывая дверь, уже готовая разозлиться на того, кто решил заявиться без предупреждения после восьми, поэтому замираю, увидев на крыльце Уайатта.

С Горячим Парнем в руках.

Мой рот открывается от шока. Я перевожу взгляд с тостера на его разбитые костяшки, затем поднимаю глаза к его лицу.

— Что ты сделал?

Уайатт пожимает плечами.

— Он усложнил задачу больше, чем нужно.

Вопреки себе, я смеюсь.

— О боже. Заходи.

Он входит в дом, но не проходит дальше прихожей. Он протягивает мне Горячего Парня, и я с благодарностью принимаю тостер, окинув взглядом Уайатта. Он хорошо выглядит. Очень хорошо. Боже, я скучала по каждому сантиметру этого прекрасного лица.

Я с облегчением вижу, что на нём нет синяков. Насколько я могу судить, все повреждения ограничиваются костяшками, что обнадёживает. Надеюсь, он ударил Айзека по его глупому, ворующему тостеры лицу.

— Не могу поверить, что ты дрался с ним из — за тостера.

Губы Уайатта дёргаются в подобии улыбки.

— Ну, ты с ним всё лето воевала. Моя разборка длилась минуты четыре.

Мне хочется его отругать, но я не могу. Я слишком тронута тем, что он сделал. И слишком засмотрелась на то, как он прекрасен.

— В общем. Это всё, зачем я пришёл. Просто хотел занести его. — Он поворачивается к двери.

— Подожди.

Слово вылетает прежде, чем я успеваю его остановить.

Взгляд Уайатта возвращается ко мне.

— Не хочешь остаться, выпить или еще что — нибудь? В смысле, это самое меньшее, что я могу сделать после того, как ты подрался с моим бывшим в мою честь.

Он колеблется. Потом его взгляд смягчается, и он кивает.

Мы идем на кухню, и я понимаю, что у меня нет ничего, кроме красного вина. Дедушка Тим почти не пьет, но держит наготове несколько бутылок мерло для гостей.

— У нас только красное, — говорю я.

— Я выпью бокал.

Я наливаю нам обоим и протягиваю ему бокал. Мы стоим по разные стороны барной стойки. Мой взгляд снова падает на его правую руку, на разбитые костяшки пальцев.

— Наверное, тебе не стоило этого делать, — с сожалением говорю я. — Айзек злопамятный.

— Я бы сделал это снова.

Пьянящий вкус обволакивает язык и стекает по горлу, но не расслабляет. Тишина, повисшая на кухне, напряжённая и гнетущая. Густая от всего, что случилось в прошлый раз, когда мы виделись; тяжёлая от того, что мы потеряли; искрящаяся от того, чего я всё ещё так сильно хочу.

Я так скучала по нему. Настолько, что физически чувствую, как болит грудь.

— Как там учёба? — наконец спрашивает он.

Я сглатываю. Похоже, мы будем вести светскую беседу.

— Ужасно, — признаюсь я. — Мне скучно и противно. На этой неделе у меня встреча с научным руководителем, чтобы обсудить возможные варианты.

Уайатт хмурится.

— Какие варианты?

— Досрочный выпуск. Возможно, у меня будут зачеты за те два летних курса, которые я прослушала на втором курсе. А если нет, то, может быть, я смогу закончить год онлайн, вместо того чтобы посещать занятия. Мне просто так надоело находиться в кампусе.

— А как же сестринство?

— Я практически отошла от дел. Я пыталась официально выйти из сестринства, но Шей — наш новый президент — не позволила. — Я закатываю глаза. — Она сказала, что это плохо отразится на репутации «Дельта Пи». Так что я по — прежнему являюсь сестрой и должна платить взносы за год, но меня не заставляют участвовать в каких — либо мероприятиях.

— Наверное, это хорошо.

— Да. — Я смотрю на него поверх бокала. — Как продвигается работа над альбомом?

— Начинаем записывать на следующей неделе. Я нервничаю, — признаётся он.

— У тебя всё получится.

На кухне снова воцаряется тишина. Мы пьем под гудение холодильника, и молчание затягивается так надолго, что мне приходится отвести взгляд.

Он нарушает тишину первым, его низкий, хриплый голос прорезает напряжение.

— Ничего не изменилось, Веснушка.

Я ставлю бокал, потому что рука слишком дрожит.

— Что ты имеешь в виду?

— С моей стороны ничего не изменилось. Я всё ещё люблю тебя. Всё ещё хочу быть с тобой. Я просто жду, когда ты скажешь, что тоже этого хочешь.

У меня перехватывает дыхание, в груди все сжимается от боли.

— Это не так просто.

— Да, просто. — Разочарование пронизывает его слова. — Я любил тебя на Тахо. И я люблю тебя сейчас, здесь. Всё, что тебе нужно — это... поверить мне.

— Я не знаю, во что верю. Я всё ещё такая, блин, развалина. Моя голова постоянно кружится. Гормоны скачут. Я всё время плачу. Я даже не могу понять, реальны ли мои чувства.

В его глазах читается боль.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь, любишь ли ты меня?

От беспомощности у меня сводит живот. Я кладу обе руки на столешницу, чтобы успокоиться.

— Я говорю, что я на эмоциональных качелях, и пока снова не почувствую себя собой, не могу быть уверена в том, чего хочу. И не могу дать ответы.

На мгновение его лицо напрягается, но потом он сглатывает и расслабляет челюсти. Уайатт медленно сокращает расстояние между нами.

Я прерывисто вздыхаю, разрываясь между тоской в груди и гнетущим грузом сомнений. Он никогда не говорил мне, что любит меня, до того, как я забеременела. Он утверждает, что чувствовал это, но мой разум твердит, что это неправда, и тьма внутри меня хочет оттолкнуть его за это.

Но когда он медленно приближается, и я шепчу: «Уайатт», я не уверена, прошу ли я его подойти ближе или остановиться.

Он убирает прядь волос с моего лица, и его прикосновение такое нежное, такое осторожное, что я едва сдерживаю слезы.

— Скажи мне уйти, — хрипло говорит он.

Я не говорю.

Не могу.

Вместо этого я протягиваю руку и провожу пальцами по его подбородку, чувствуя, как он напряжен.

— Я не хочу, чтобы ты уходил.

Этого достаточно. Я моргаю, и его губы оказываются на моих. От него пахнет вином и едва уловимым дымом, и я гадаю, не вернулся ли он к этой привычке. Если так, то, надеюсь, не из — за меня.

Его губы скользят по моим, и я сбита с толку его поцелуем. Он такой медленный, такой осторожный. Я никогда не чувствовала от Уайатта такой сдержанности.

— Поцелуй меня по — настоящему, — шепчу я. — Как раньше. Пожалуйста.

Эта просьба, кажется, разрушает его. Со сдавленным звуком он целует меня снова, на этот раз глубже, и моё тело загорается под его прикосновением. Я приоткрываю губы, и его язык скользит внутрь. Когда он касается моего, электрический разряд пронзает меня.

Когда он отстраняется, моё дыхание застревает в лёгких. Боже, какой у него взгляд. Как будто я — единственное, что имеет для него значение во всём мире. Или, может, я просто проецирую то, что хочу видеть, но мне всё равно.

— Пойдём в мою комнату, — говорю я.

— Ты уверена?

Уверена ли я? Нет.

Это плохая идея? Вероятно.

Собираюсь ли я его остановить? Ни за что.

Вместо ответа я беру его за руку и тяну к лестнице. Мы не произносим ни слова, поднимаясь в мою спальню. Я закрываю и запираю дверь, и мы стоим в тусклом свете ночника, который я забыла выключить раньше, глядя друг на друга.