Я качаю головой.

— Ты немного бледная, — говорит она, внимательно меня разглядывая. — Ты уверена, что не перенапрягаешься?

— Видишь! — торжествующе говорит папа. Он смотрит на маму. — И она собирается кататься на лодке.

Я сверлю его взглядом.

— Не надо так гордиться собой из — за того, что настучал. И здесь даже не о чем стучать. Да, мы собираемся немного покататься на лодке. Всё будет хорошо.

Мама пожимает плечами.

— Ладно, веселитесь. Постарайся не перенапрягаться. Не плавай, если будут спазмы.

— Не буду.

Боль не утихает во время нашей ленивой прогулки по озеру. К полудню она усиливается, отдаёт в спину и вниз по бедру. Решив, что, возможно, мне действительно нужно больше отдыхать, я лежу на диване после обеда, листая телефон, пока папа смотрит фильм, а мама и Ханна убирают на кухне.

Уайатт рыбачит со своим отцом, чему я только рада. На этой неделе они много времени проводили вместе, и я вижу, как радуется Уайатт, когда они с Гарретом занимаются чем — то, не связанным с хоккеем. Интересно, расскажет ли он когда — нибудь отцу о том, сколько раз этим летом он ходил на каток.

Мой телефон вибрирует от очередного сообщения. Я переписываюсь с Маленьким Спенсером, который вернулся в Нью — Йорк и только что прислал фотографию своей домашней студии для подкастов.

МАЛЕНЬКИЙ СПЕНСЕР: Смотри, я вполне могу поставить сюда второй стул!! А за столом мы сделаем профессиональный фон, чтобы было похоже на настоящую студию. Боже, жду не дождусь, когда ты переедешь в город!!!

БЛЕЙК: В последний раз говорю, я не переезжаю в Нью — Йорк.

МАЛЕНЬКИЙ СПЕНСЕР: Ладно, будем придерживаться нашего плана на выходные. ПОКА ЧТО!

Я ухмыляюсь экрану, но внезапно слова расплываются — волна тошноты накатывает, заставляя резко сесть.

— Ты в порядке? — папа оглядывается.

— Нормально. Просто снова тошнит.

— Грейс, принеси ведро, — зовёт он.

— Не нужно ведро. Туалет в пяти метрах отсюда.

Я встаю, и комната начинает кружиться, когда меня снова пронзает острая боль. Кожа становится липкой, сердце бешено колотится в ушах, и у меня кружится голова.

— Что происходит, малыш? — В его голосе слышится тревога.

Хватаюсь за спинку дивана, перед глазами снова все плывет. Колени подгибаются, и я пытаюсь удержаться на ногах.

— Что — то не так, — говорю я.

Папа вскакивает так быстро, что пульт падает на пол.

— Говори со мной. Где болит?

Я сглатываю, пытаясь справиться с тошнотой, и вдруг резкая боль пронзает бок. Обжигающе — горячая и безжалостная.

Волна головокружения накрывает меня. А потом всё погружается во тьму.

Не нужно притворяться

Когда я открываю глаза, мир вокруг кажется медленным и тяжелым, как будто я всплываю со дна глубокого темного озера. Все, что я чувствую, — это растерянность. Яркий свет режет глаза. Рядом тихо пищит монитор. В нос бьет стерильный запах антисептика, а в животе тупо пульсирует.

Последнее, что я помню — мне было плохо. У меня кружилась голова. Я падала. Помню обеспокоенные глаза отца, его руки, подхватившие меня, прежде чем я потеряла сознание. О боже. Он отвёз меня в больницу, потому что я упала в обморок? Он такой драматичный.

Я сглатываю, желая прочистить пересохшее горло, и пытаюсь заговорить. Сначала получается только скрипучий звук, прежде чем я наконец выдавливаю хриплое:

— Пап?

Вокруг меня начинается суматоха. Следующее, что я помню, — это лицо моей матери, бледное и озабоченное. Затем на другой стороне кровати появляется папа с мрачным выражением лица.

— Привет, сладкая горошинка, как ты себя чувствуешь?

— Больно, — говорю я. — Живот болит.

Никто не отвечает.

Я облизываю пересохшие губы.

— Почему я в больнице? Ты перестраховался и привёз меня сюда?

Когда я пытаюсь сесть, мама твёрдо кладет руку мне на плечо, чтобы удержать. — Нет, не двигайся пока, милая. Ты только что перенесла операцию.

— Операцию? Из — за обморока? — растерянно спрашиваю я.

Мой взгляд мечется по комнате, затем фокусируется на собственном теле. Я понимаю, что на пальце у меня что — то вроде пульсоксиметра.

— Я не понимаю, — наконец говорю я.

— У тебя была внематочная беременность, — мягко говорит мама. — Она разорвалась, и началось внутреннее кровотечение.

— Мы перепугались до смерти, — говорит папа.

— Нам так повезло, что мы вовремя тебя привезли. — Ее голос дрожит, и я понимаю, что они оба напуганы.

Я снова пытаюсь пошевелиться, но папа останавливает меня.

— Тебе нужно лежать спокойно. Я позову врача, чтобы она тебя осмотрела, хорошо?

Когда он выбегает за дверь, мама сжимает мою руку.

— Мы так волновались за тебя. И Уайатт тоже. Грэхемы в приёмной. Он хотел быть здесь с тобой, но я подумала, что, может быть, ты захочешь, чтобы мы с папой были первыми, кого ты увидишь после процедуры.

— После процедуры, — слабо повторяю я. — Я не понимаю. То есть я больше не беременна?

Обычно я не такая тупая, и понимаю, что вопрос дурацкий, но в голове туман, и я все еще не могу осознать, что происходит.

— Внематочная беременность... Это значит... эмбрион имплантировался вне матки?

Она кивает.

— В левой фаллопиевой трубе.

— Это были просто спазмы... — Я замолкаю, услышав шаги за дверью.

Входит врач в розовой униформе, за ней — папа. Она быстрыми шагами подходит к кровати.

— Меня зовут доктор Леши. Как вы себя чувствуете, Блейк?

— Растерянно, — признаю я. — Немного мутит.

— Да, это анестезия проходит. — Она осматривает мои зрачки, заставляя следить за ручкой — фонариком, которую достаёт из кармана. — Я уверена, ваши родители уже сказали, но у вас была внематочная беременность. Нам пришлось сделать сальпингостомию — мы восстановили трубу, а не удалили её. Вам повезло. Разрыв был не сильным, и, хотя было внутреннее кровотечение, оно не было обильным.

Она продолжает говорить, объясняя, что сделала разрез в фаллопиевой трубе, чтобы «удалить беременность», и её тон такой клинический и бесстрастный, что мне хочется плакать. Затем она уверяет меня, что им удалось сохранить трубу, и, если рубцевание не будет обширным, естественное зачатие в будущем не должно быть проблемой, так как обе трубы целы.

— Вас выпишут завтра, — заканчивает она с улыбкой.

Как будто это главный вывод из всего этого. Хорошие новости! Нет ребёнка! Теперь идите домой.

Когда она замечает моё выражение лица, её тон смягчается.

— Я понимаю, что вам нужно время, чтобы все осмыслить.

— Я… не понимаю. Я что — то сделала не так или… Переусердствовала? — У меня учащается пульс.

— Вы не сделали ничего плохого, — твёрдо говорит доктор Леши. — К сожалению, иногда это просто случается. Такое бывает примерно в одной из пятидесяти беременностей, и в девяноста процентах случаев это внематочная беременность. Обычно её невозможно обнаружить до первого скрининга. Если бы мы узнали на следующей неделе на УЗИ, могли бы назначить лекарства, чтобы прервать беременность, но из — за разрыва не оставалось выбора, кроме как удалить её хирургически.

Она рассказывает о послеоперационном периоде, говорит, что следует ожидать некоторой болезненности из — за небольшого разреза на животе, но боль должна пройти в течение недели. Мне разрешат вернуться к лёгкой активности через неделю, к более тяжёлой — через месяц. Всё это очень технично, и у меня начинает болеть голова. Пока она продолжает, на глаза наворачиваются слёзы, а руки начинают дрожать.

Я не хочу этого. Я не хочу здесь находиться. Я хочу вернуться к сегодняшнему утру. До этой тупой боли и страха, когда у меня еще было представление о будущем.