— Нет. — Фото исчезает с экрана, когда я нажимаю «Удалить».

— Значит, мои сиськи — это чрезвычайная ситуация национального масштаба, а на сиськи в телефоне можно пялиться. Поняла.

— Успокойся, Логан. Кто — то прислал мне голую фотку. Я ее удалил.

У неё отвисает челюсть.

— Ты удалил? Ничего себе. Ни за что не говори ей, а то у неё самооценка рухнет.

— Определись уже. Ты хочешь, чтобы я пялился на сиськи в телефоне, или нет?

Хихикнув, она проходит мимо меня, и ее грудь задевает мою руку.

Господи Иисусе.

Сиськи в моем телефоне. Сиськи на моем катере. Боже, помоги мне.

Я перевожу взгляд обратно на воду, но его словно магнитом тянет обратно к Блейк. Она направляется к открытому носу катера и расстилает полотенце в красно — белую полоску на мягком полу. Её сиськи на виду у всего озера.

— Серьёзно, убери это.

— Ты ведёшь себя нелепо, — отвечает она.

Я не могу понять, делает ли она это нарочно. Пытается ли она вызвать у меня реакцию. Но она уже даже не замечает моего присутствия. Она ложится на полотенце, вытягивается на спине и надевает солнцезащитные очки на свой веснушчатый нос.

— Твой отец меня убьёт, — стону я.

— Только если ты ему расскажешь.

Подавляя ругательство, я поднимаю её лифчик и иду к носу катера.

— На, — говорю я, пытаясь всучить ей бикини.

Она приподнимается на локтях и смотрит на меня поверх солнцезащитных очков. Ее соски блестят. Я знаю, что это из — за солнцезащитного крема, но они выглядят влажными. Как будто их только что облизывали, сосали и...

— Возьми, — рычу я, когда она отмахивается от моей руки.

— Да что с тобой не так? Тебя это заводит, что ли?

Разочарование заставляет меня выпалить ответ, о котором я тут же жалею.

— Вряд ли. Думаешь, я сисек не видел? В твоих нет ничего особенного.

Блейк застывает на мгновение, а затем выплёвывает резкое:

— О, пошёл ты.

Я не знаю, зачем я это сказал. У неё идеальная грудь.

Сосредоточившись на воде так, будто от этого зависит моя жизнь, я пытаюсь взять своё тело под контроль, вылавливая самое холодное пиво из маленького холодильника, который мы взяли с собой.

— Так кто прислал нюдс? — В её тоне слышится неохотное любопытство, будто она не хочет спрашивать, но не может удержаться. — Миссис Браун?

— Нет. — Я не вдаюсь в подробности.

— Тогда кто? — наседает она.

— Кто — то, кто услышал, что я в городе.

— Одна из твоих Таховских группи?

— Очевидно. — Я дергаю язычок на банке, и она открывается с резким шипением.

— Можешь кинуть мне одну?

— Не — а. Тебе ещё нет двадцати одного.

— Мне через шесть недель будет двадцать один, — напоминает она.

— Отлично, тогда через шесть недель я кину тебе пиво.

— Если ты не дашь мне пива, я сниму и низ тоже.

Господи.

Иисусе.

Со стоном, застрявшим в горле, я хватаю ещё одно пиво и с грохотом ставлю банку рядом с ней.

— Спасибо, — сладко говорит она.

Раздражённый, я топаю обратно к своей гитаре. Потому что хватит. Я отказываюсь играть с ней в эти игры. Если она хочет светить сиськами перед каждым проплывающим катером, пусть. У меня сейчас проблемы поважнее.

Мне нужно что — то написать.

Что угодно.

Устроив Бетти на коленях, я хватаю блокнот и карандаш и открываю чистую страницу. Всё, что я написал вчера, было настолько плохо, что даже переделывать не стоит. Начнём заново.

Я смотрю на пустую страницу, пытаясь очистить голову. Позволить тёплым лучам и лёгкому ветерку привести меня к вдохновению. Та строчка про золотые монеты. Она же была неплохая, да? Поэтичная?

«Золотые монеты разлетелись по воде».

«Ветер, запутавшийся в твоих волосах».

Мой карандаш перестаёт двигаться.

Продолжай, — приказываю я себе. — Напиши что — нибудь.

Грёбаное что угодно.

Я набрасываю ещё одну строчку, а потом с отвращением смотрю на то, что написал.

«Сегодня небо знает меня».

И что это, чёрт возьми, значит? Сегодня небо знает меня? Знает как? А вчера оно меня не знало? Что изменилось для неба?

Я сжимаю карандаш в пальцах так сильно, что он начинает гнуться. Это ужасно. Почему я больше не могу написать ничего хорошего?

Мой телефон снова вибрирует. Меня накрывает волна облегчения. О, слава Богу. Хоть кто — то избавит меня от этих бесперспективных страданий.

Это сообщение от Коула, которому потребовалось три дня, чтобы ответить на присланные мной стихи. Я не принимаю это на свой счет: он не только готовится к мировому турне, но и на этой неделе сотрудничает с талантливой молодой певицей из Нэшвилла. Эйми Фэй вот — вот станет суперзвездой, хотя её стиль больше тяготеет к сексуальному поп — кантри в отличие от старой школы, которой верен Коул. Мне не терпится услышать, что у них получится.

КОУЛ: Могло быть и лучше.

Не самый приятный отзыв.

Впрочем, он меня не удивляет. Всё, что я ему отправлял в этом году, достойно только свалки. И я ценю честность друга. Поэтому мы так хорошо сработались, когда были в группе. Я, Коул и Гас — один из самых талантливых барабанщиков, которых я встречал.

Гас играет в группе на подпевке, когда я в студии, но Коул... ну, он теперь на уровень выше нас. Настоящая звезда. Группа распалась, когда мы все поняли, что каждый из нас лучше подходит для сольного творчества, но Коул — единственный, у кого реально получилось. И он, черт возьми, это заслужил. Вдохновляюще видеть, как темнокожий артист добивается успеха в жанре, который не всегда был приемлем для тех, у кого не было бледной кожи и растрёпанной причёски с выбритыми висками. Я горжусь им.

УАЙАТТ: Знаю. Это полная жопа.

КОУЛ: Не полная. Может, только одна ягодица.

УАЙАТТ: Ладно, критикуй.

КОУЛ: Тексты песен не имеют смысла, бро. И твои последние три трека были о небе. У тебя фетиш на небо, что ли?

УАЙАТТ: Ага, я трахаю облака ради веселья.

КОУЛ: Я заскриню.

КОУЛ: Ладно. Серьёзно. Эта песня — просто куча метафор, которые ничего не значат. Понятия не имею, что ты пытаешься сказать. Никакой глубины. Не чувствуется, что это идёт от сердца или от любой другой части тела, если на то пошло. Черт, на этом этапе оставь метафоры и напиши песню о желании потрахаться. Даже это было бы более реальным, чем то, что ты присылаешь мне в последнее время.

УАЙАТТ: Я не пишу о сексе. Это заезженно.

КОУЛ: Потому что людям это нравится. Это их заводит. Этот дуэт, который я записываю с Эйми сейчас? «Мы выступаем на рассвете». Как думаешь, о чём он, бро? О дуэли? О том, что я вожу её в своём пикапе? Хер там. Речь идет о том, как сильно я хочу оседлать ее киску и как сильно ей нравится лишать меня этого и заставлять ждать до утра.

УАЙАТТ: Не мой стиль.

КОУЛ: Сделай это своим стилем. Секс продаётся, чувак. Всегда продавался и всегда будет.

Знакомая мелодия отвлекает меня от лекции Коула. Блейк включила поп — песню на телефоне.

Кстати, о сексе, который продаётся.

— Выключи это, — говорю я ей.

Она без зазрения совести переворачивается на живот и приподнимается на локтях, так что я могу в мельчайших подробностях рассмотреть ее грудь. Она понятия не имеет, что со мной делает. Или, может, имеет.