— Позагораю немного, — говорит она, расстегивая пуговицу на шортах, а я делаю вид, что ничего не замечаю.

Я босиком иду в заднюю часть лодки, где на мягком сиденье валяется моя гитара. Ох, Бетти. Моя старушка. Эта гитара многое пережила. Она больше не блестит, а стала тускло — коричневой. Пара колышков погнуты, а сбоку на грифе глубокая царапина.

— Ты уверен, что твоя драгоценная гитара должна быть на борту? — насмехается Блейк. — Не переживаешь? Ну, знаешь, вдруг на нас налетит волна — убийца.

— Нет. Бетти — лодочная гитара. Она знает все риски.

— Твоя лодочная гитара по имени Бетти? И вообще, что такое «лодочная гитара»?

— Это гитара, которую я готов потерять. Если она упадёт за борт, я переживу. Я купил её за двадцать баксов в комиссионке. Что, думаешь, я бы притащил одну из своих настоящих гитар сюда?

— Я не посвящена в твои логистические привычки касательно гитар, Уайатт.

Она стягивает с себя шорты. Я отвожу взгляд. Потом снова смотрю, потому что я мужчина и у меня нет силы воли, когда дело касается этой девушки. У нее такое чертовски подтянутое тело. Упругая задница, длинные ноги, красивая грудь. И эти веснушки. Они повсюду. Я хочу исследовать их языком.

Я сдвигаю солнцезащитные очки со лба на переносицу. Это моя единственная защита от дикого взгляда, которым я, уверен, ее одариваю. Это также позволяет мне смотреть, как она наносит солнцезащитный крем, не выглядя так, будто я откровенно пялюсь, пока она втирает его в руки, ключицы, живот, между грудей...

Хватит пялиться.

Точно. Сглотнув, я расстёгиваю рюкзак и роюсь внутри в поисках своего песенника, пока пальцы не натыкаются на потёртую кожаную обложку. Мне нужно сосредоточиться на чём — то, кроме сисек Блейк. Она слишком молода для меня.

Ей двадцать, — напоминает голос в голове.

Верно. И скоро ей исполнится двадцать один год — её день рождения в июле. Так что, как бы мне ни хотелось продолжать смотреть на нее таким образом, она на самом деле уже не ребенок.

Я, кстати, тоже. Мне будет двадцать пять этой осенью. В связи с этим возникает вопрос: какого чёрта происходит со временем? Такое чувство, что только вчера мне было восемнадцать, и я говорил родителям, что не хочу поступать в колледж и что переезжаю в Нэшвилл, чтобы начать музыкальную карьеру. А потом я моргнул — и прошло шесть лет, а карьеры как не бывало. Конечно, я зарабатываю на жизнь выступлениями. У меня приличное количество прослушиваний на музыкальных платформах и тонны просмотров на моём видеоканале. Но я не собираю стадионы и не выигрываю Грэмми, не так ли?

Моя мама выиграла свою первую Грэмми, когда ей было двадцать пять.

Я ненавижу, что мой мозг постоянно зацикливается на этом факте. Мне всё время приходится напоминать себе, что музыкальный путь мамы — не типичный. Большинство людей не получают работу у крупного продюсера сразу после колледжа. У них нет возможности работать над альбомом подающего надежды хип — хоп исполнителя, написать и спродюсировать хит, который позже соберёт все награды в том году.

Моя мама невероятно талантлива, но ей еще и повезло. Другим авторам песен приходится не так легко. Например, мне.

Ирония в том, что мне могло бы быть легко. Но я никогда не стану использовать связи своей матери для продвижения по карьерной лестнице, даже если все вокруг будут считать меня полным идиотом за то, что я этого не делаю.

Наш катер начинает покачиваться сильнее. Я слышу звук мотора, а следом — свист, который разносится над водой в нашу сторону.

— Это ты, Уайатт? — щебечет женский голос.

Гладкий белый катер подплывает ближе, открывая взгляду трёх женщин постарше в больших солнечных очках и широкополых шляпах. На всех надеты откровенные бикини, и все демонстрируют впечатляющие формы.

Прищурившись за стеклами «Ray — Bans», я прячу улыбку, узнав Лиз Браун. Ей принадлежит дом неподалеку.

— Привет, миссис Браун, — окликаю я.

— Милый, что я тебе говорила насчёт «миссис Браун»? Я Лиз. — Она сдвигает солнцезащитные очки на лоб и вглядывается в нашу лодку. — Это ведь не Джиджи, да?

— Нет, это я, — отвечает Блейк нашей соседке, неловко махая рукой. — Блейк. Привет, миссис Браун.

— Блейки? О боже. Посмотри, какая ты красивая. — Повернувшись ко мне, Лиз одаривает меня озорной улыбкой. — Мы здесь на неделю. Девичник...

— Девичник! — вопят её подруги, размахивая пластиковыми бокалами для вина. Очевидно, пьют они уже... давно.

— Но ты же знаешь, что мы всегда рады тебе, Уайатт, — заканчивает Лиз. — Заходи на бокал вина.

— Спасибо, — уклончиво отвечаю я. — Может, и зайду.

— Обязательно заходи, милый.

Я ухмыляюсь, когда они уносятся прочь, и волна от их катера окатывает нас брызгами.

— Всегда рады тебе, — передразнивает Блейк.

— Завидуешь? — Спрашиваю я, глядя на неё.

— Да, Грэхем, я завидую тому, что ты трахаешь женщин вдвое старше себя на Тахо.

— Эй, ей даже сорока нет, кажется.

— Часть про трах ты не отрицал...

— Один раз. Давным — давно.

— Но свою первую «пуму» не забывают, верно?

Со смехом я поднимаю тюбик с солнцезащитным кремом, который она оставила на стуле, и открываю крышку. Я уже собираюсь выдавить немного крема на ладонь, как вдруг краем глаза замечаю, что ее изящные пальцы развязывают ярко — розовые завязки на спине.

Два треугольника соскальзывают и...

Шлёп.

— Многовато крема, — замечает она.

Я смотрю вниз на свою руку и обнаруживаю, что выдавил на нее почти половину тюбика.

Господи Иисусе.

Не смотри, мать твою, — приказываю я себе.

Вслух я рявкаю на неё, упорно глядя строго на уровне глаз:

— Завяжи обратно свой лифчик.

— Нет. Я же сказала, что хочу позагорать. — Она смотрит на меня так, будто это я ненормальный.

— Загорай в купальнике.

— Я не хочу, чтобы у меня остались полоски от купальника.

Понятия не имею, как мне удаётся поддерживать разговор, когда её голая грудь — прямо у меня перед лицом. Несмотря на все мои героические усилия, мой взгляд на секунду опускается вниз.

Я знал, что соски у неё розовые.

Когда я поднимаю голову, она ухмыляется, как наглая девчонка.

— Я не шучу, — предупреждаю я.

— О, я знаю. Я тоже. Лифчик останется снятым, — беззаботно говорит Блейк. — Смирись.

— Ты невыносима, — бормочу я, пристально глядя себе под ноги. Боюсь, что если я хоть на секунду подниму глаза, даже просто взгляну на нее, то потеряю последние остатки сдержанности, которые выстраивал годами, притворяясь, что не вижу её.

Боже, надо было просто остаться на пирсе. Хотя в свое оправдание могу сказать, что, когда я настаивал на этой прогулке на катере, я не учёл, что она может решить снять свой чёртов лифчик.

Услышав, как звонит мой телефон, я бросаюсь к нему, отчаянно пытаясь отвлечься.

МИРА: Мама Паулы только что видела тебя на озере. Ты не говорил, что приехал на Тахо.

Чёрт. Плохое отвлечение.

Мира живёт на северной стороне озера. Мы пару раз переспали прошлым летом, но я порвал с ней после того, как она сказала, что влюбилась в меня. Они, блять, всегда в меня влюбляются.

Это мудацкий поступок, но я игнорирую ее сообщение. Не хочу начинать всё заново или посылать неверные сигналы.

Потом приходит второе сообщение.

МИРА: Набери меня, если будет настроение.

И третье сообщение.

Это нюдс (прим. пер.: фотография интимного характера).

Чёрт, у неё шикарная грудь...

Нет. Нельзя хранить это в телефоне. Слишком велик соблазн поддаться и позвонить ей, когда буду пьяным и возбуждённым.

Но я не успеваю его удалить, потому что Блейк — все еще с обнаженной грудью — успевает мельком взглянуть на него, когда подходит ко мне.

— Ты смотришь порно? — восклицает она.