Когда я выхожу на пирс, Уайатт улыбается, глядя на меня, закутанную в плед. Затем он быстро затягивается сигаретой и выпускает в ночь облачко дыма.

Я закутываюсь плотнее и устраиваюсь на соседнем шезлонге.

— Как прошло свидание? — неохотно спрашиваю я.

— Коротко.

Я кусаю губу.

— Прости. Я не хотела его испортить.

— Не испортила. — Он выпускает ещё одно облако дыма. — Ну, ладно, испортила. Но я и сам собирался его завершать.

Я игнорирую предательский стук своего сердца.

— Почему?

— Было отстойно. — Он смотрит на меня. — Как прошла твоя ночь? До абсента?

— Отвратительно. Айзек обвинил меня в том, что я хочу к нему вернуться, и использую Горячего Парня как предлог.

— В этом есть доля правды?

— Ни капли. У меня нет ни малейшего желания возвращаться к нему. Один раз изменщик — навсегда изменщик, да?

Уайатт пожимает плечами.

— Жизнь не так однозначна.

— Измена — однозначна, — просто говорю я. — По крайней мере, для меня. Дело не в том, изменит ли он мне снова. Даже если бы он больше не изменял мне до конца наших дней, я бы никогда не забыла, что он изменял мне раньше. Я бы никогда ему больше не доверяла.

— Справедливо.

— И ещё, у меня сегодня на вечеринке было озарение, — признаюсь я. — Прозрение под абсентом.

— Да?

— Ага.

Я на мгновение замолкаю, и Уайатт терпеливо ждет, пока я продолжу. Я ценю его за это. Он никогда не торопит меня, пока я обдумываю свои мысли.

— Я думала об Айзеке и наших отношениях, и почему я вообще была с ним. Он так мощно включился сначала, и... — Я вздыхаю. — И да, ладно, это была любовная бомбардировка. Это всё было показухой. Теперь я это вижу. Но тогда не видела. думала, это значит, что он не только безумно влюблен в меня, но и что у него есть глубина. Он казался таким чувствительным. Многие мужчины не способны испытывать такие сильные чувства, понимаешь?

Уайатт кивает.

— Но я ошибалась. Дело в том, что Айзек любит всё большое, блестящее и идеальное. Ему важна только обёртка, эстетика. Вся его личность завязана на грандиозных жестах и показухе. Я, наверное, приняла это за страсть. Но это было отвлечением, способом избежать роста. Он хочет блестящую, поверхностную версию жизни, а не её изнанку.

— Ты никогда не сможешь быть поверхностной, Блейк. Ты — глубина. И это пугает таких людей, как он.

От его убежденности у меня перехватывает дыхание. Я сглатываю, позволяя словам Уайатта осесть внутри.

— Это обидно, — признаю я, — потому что впервые в жизни я действительно захотела чего — то более глубокого. Я была готова к тому, что кто — то действительно увидит меня, хотя раньше изо всех сил старалась этого избежать.

— Почему же? — хрипло спрашивает Уайатт. Он тянется к столику и тушит сигарету, но его взгляд по — прежнему прикован ко мне.

— Потому что... — Я выдыхаю, пытаясь сформулировать мысли. — Ты знаешь, каково это — расти с нашими отцами. У тебя ещё и мама знаменитая, так что ты, наверное, понимаешь это даже лучше меня. Все эти камеры, внимание. Особенно в таком хоккейном городе, как Бостон. Куда бы мы ни пошли, все узнавали моего папу.

— Ага, понимаю.

— Я ненавидела это. Не потому, что хотела быть анонимной, а потому что у меня никогда не было возможности быть собой. — Признание вырывается, прежде чем я могу его остановить. — Я не могла, потому что, если бы показала хоть какую — то трещинку, это бы сфотографировали или, что хуже, превратили в сплетню. Я знаю, что другим детям знаменитостей — настоящим знаменитостям — приходится гораздо хуже, когда они живут под прицелом камер. Но я не хотела, чтобы на меня падал даже отблеск этого света.

Я сильнее закутываюсь в плед, когда с воды дует прохладный ветерок.

Заметив, что я дрожу, Уайатт говорит:

— Иди, сядь ко мне. Ты замёрзла.

Я колеблюсь. В его поведении нет ничего кокетливого или сексуального, и мы ведем серьезный разговор, но сидеть с ним в одном шезлонге кажется слишком интимным.

Но потом он отодвигается, освобождая для меня место, протягивает руку, и я, словно загипнотизированная, иду к нему. Неуклюже устраиваюсь рядом, все еще закутавшись в одеяло. Он обнимает меня одной рукой, и я мгновенно ощущаю тепло его тела.

— Я очень привыкла прятаться, — говорю я ему. — Делать непроницаемое лицо или отпускать саркастичные замечания. Я не такая, как Алекс, которая жаждет внимания. Мне нравилось, когда меня не замечали. Но не потому, что я не хотела, чтобы люди приближались ко мне. А потому, что я боялась, что меня неправильно поймут. Так продолжалось до тех пор, пока я не поступила в колледж, не стала больше открываться и не поняла, что жажду этой близости.

Я чувствую, как его грудь поднимается от медленного, задумчивого вдоха.

— А всеобщее внимание?

— Боже, нет. Я по — прежнему не хочу иметь с этим ничего общего. Я не против оставаться в тени, быть на вторых ролях. Но я была готова к более глубокой связи с кем — то. — Я слабо усмехаюсь. — А потом я выбрала самого поверхностного парня на свете. Я хочу сказать, что он борется за тостер с большей страстью, чем когда — либо боролся за меня или наши отношения. Это говорит мне все, что нужно знать о том, насколько глубоки наши чувства.

Уайатт крепче прижимает меня к себе. Я прислоняюсь к его плечу, вдыхая его пряный, дымный аромат. Боже, я становлюсь зависимой от него.

— Я совсем другой, — говорит он. — Раньше я думал, что если есть связь, то это оно. Мгновенный щелчок, родственные души, улетели в закат, музыка на фоне. — Он усмехается про себя. — Но в реальной жизни все не так. Мгновенная симпатия всегда угасала так же быстро, как и появлялась. Я устал путать химию с чем — то более глубоким.

На мгновение мы замолкаем.

— Можно я скажу тебе что — то личное, а ты не напишешь об этом песню? — спрашиваю я.

Уайатт поднимает руку и делает фальшивый жест пальцами.

— Честное слово автора песен.

— Я немного боюсь, что обо мне узнают. По — настоящему узнают. Каждый раз, когда кто — то приближается ко мне, мне хочется убежать. Будто я лучше останусь одна, чем рискну разочаровать их, когда окажется, что я не такая, какой они меня считали.

Его пальцы теперь теребят край моего пледа.

— Ага, я знаю всё о том, как разочаровывать людей. Особенно женщин. Я, наверное, худший кандидат для отношений.

Я поворачиваю голову, чтобы хмуро посмотреть на него.

— Почему ты так думаешь?

— Я просто не создан для этого. Для долгосрочных отношений. Вот почему я никому не позволяю привязываться ко мне. Меня это так бесит. Моя семья называет это страстью к путешествиям, потому что мне всегда нужно быть в другом месте, но дело не в самих путешествиях. — Он снова резко и прерывисто вздыхает. — Мой разум никогда не отдыхает. В голове такой шум, как будто бушует буря, которая никак не утихнет.

Я молчу, потому что хочу, чтобы он продолжал, и боюсь, что, если заговорю, он остановится.

— Я много витаю в облаках. Живу в собственном мире, особенно когда сочиняю музыку. Это единственное, что помогает мне сосредоточиться. Всё остальное кажется таким размытым. Словно я пытаюсь поймать дым пальцами. Я...

Уайатт замолкает, и я не могу удержаться — вытаскиваю руку из пледа и вкладываю свою ладонь в его. Хочу, чтобы он почувствовал что — то настоящее, чтобы знал, что я — не дым. Что этот разговор — не дым, и его не унесет ветром.

Он замирает на секунду, а потом расслабляется, и мой пульс учащается, когда он переплетает свои пальцы с моими.

— Думаю, именно поэтому я не могу уснуть. Мой мозг отказывается отключаться, и я лежу в темноте, в то время как все эти идеи, тревоги и недописанные песни переполняют меня. Иногда он становится таким громким, чертовски оглушительным, и я не знаю, как его утихомирить. И когда это происходит... — Его голос срывается. — Наверное, мне страшно.

— Страшно? — Моё сердце бьётся ещё быстрее. Кстати, о глубине. Кажется, я никогда ни с кем не заходила так глубоко. — Чего ты боишься?