Мне требуется почти пятнадцать минут, чтобы успокоиться. Все это время я расхаживаю по спальне, напоминая себе, что задушить его до смерти — не лучшая идея. Тюрьма мне точно не понравится. И хотя унижение, которое я пережила сегодня, все еще кипит в моей крови, я испытываю и удовлетворение.

Потому что я это увидела.

Трещину в его броне.

Сегодня он ревновал, а мужчины ревнуют, только когда по — настоящему что — то к тебе испытывают. Я почувствовала это, когда он меня поцеловал, но сегодняшний вечер только укрепил меня в этом мнении. Он может сколько угодно оправдываться, но теперь мне все ясно. Уайатт заботится обо мне гораздо больше, чем показывает.

Ты не такая. Это я такой.

Его слова не выходят у меня из головы. Я не понимаю. Почему он так предан этой истории о бабнике, которую сам же и придумал? Что, по его мнению, произойдет, если он признается, что ему действительно кто — то небезразличен?

Когда последние остатки гнева утихают, я натягиваю свитер и выхожу из спальни.

Я нахожу его в шезлонге: он сжимает в пальцах сигарету и смотрит на луну. На улице на удивление тихо. Обычно здесь стоит звонкое жужжание комаров, но сейчас слышен лишь редкий шелест деревьев.

— Мне кажется, или все комары куда — то пропали? — бормочу я.

Уайатт выпускает облачко дыма.

— Может, Дарли засосала их в озеро.

Улыбка трогает мои губы, что только бесит меня. Он не имеет права заставлять меня улыбаться, особенно после того, что устроил наверху.

Вместо того чтобы сесть, я нависаю над ним, скрестив руки на груди.

— Итак, — говорю я.

Он делает последнюю затяжку, затем наклоняется, чтобы потушить бычок. Когда он встречается со мной взглядом, я ожидаю увидеть тот же гнев, что и раньше. То же негодование.

Но всё, что я вижу — это раскаяние.

— Я облажался, — говорит он.

Я напряженно киваю.

— Верно.

— Я превратился в одержимого, сумасшедшего пещерного человека.

— Это тоже верно.

— Я судил и относился к тебе как к ребёнку.

— Очень хорошо.

Уайатт давится смехом.

— О, отвали со своим строгим учительским тоном.

Моё суровое лицо тает. Я больше не могу сдерживаться. Вздохнув, присаживаюсь на краешек его шезлонга. Когда он сдвигается, освобождая для меня место, я невольно вспоминаю, как мы болтали до рассвета. Интересно, вспоминает ли он об этом.

— Мы вместе встречали рассвет, Блейк.

Значит, вспоминает.

— Знаю, — говорю я.

— Это ненормально.

— Ну, нет ничего нормальнее, чем восход солнца.

Он проводит рукой по волосам. Он нервничает.

— Мне нужна ещё одна сигарета.

Прежде чем он успевает потянуться за пачкой, я хватаю его за руку и удерживаю на месте. Чувствую прилив тепла, когда он перестает ерзать. На несколько секунд он замолкает. Я вижу, как дергается его кадык, когда он сглатывает.

— Я не пытался тебя защитить, — говорит он. — Ты была права — я ревновал. Я хотел, чтобы он перестал тебя трогать.

Ощущение тепла в моей груди усиливается.

— Я знаю.

— Я ненавижу то, что он прикасался к тебе. Меня бесит, что твои руки были у него в штанах.

— До этого не дошло. Кто — то помешал, — напоминаю я ему, многозначительно глядя на него.

Его губы слегка изгибаются.

— Да, и я не жалею об этом.

— Погоди, то есть мы не извиняемся? — весело спрашиваю я.

— Мы приносим извинения за то, что перебили тебя, вели себя как придурки и сказали, что ты не знаешь, чего хочешь. — Его улыбка становится самодовольной. — Но мы не извиняемся за то, что были счастливы от того, что его член никогда не соприкасался с тобой.

Я смеюсь.

— Ладно. Справедливо.

Он снова смотрит на луну, и я следую за его взглядом. Луна такая чистая и яркая, что по ней можно вести лодку, не включая фары. И всё же эта мысль пугает.

— Я бы сейчас побоялась выходить на лодке, — признаюсь я.

Он моргает от резкой смены темы.

— В смысле?

— Дарли. Она в это время тайком уплывала встречаться с Рэймондом у дерева для секса. А я бы, наверное, испугалась. А вдруг что — то случится? Лодка наткнётся на бревно, и я упаду за борт? Что, если я утону, и никто даже не узнает, что я вообще была на озере?

— Жутко.

— Знаю. — Я замолкаю. — Должно быть, секс был очень хорош.

Уайатт фыркает.

— Ну, на озере Тахо даже есть культовая достопримечательность в честь их траха.

Я смеюсь, но смех застревает у меня в горле, когда я вижу его серьезный взгляд. Внезапно я начинаю смущаться.

— Твой бывший — идиот, Блейк. И он манипулятор.

— Что? — удивленно спрашиваю я.

— Он изменил, потому что хотел изменить. Потому что хотел секса. Потому что хотел волнения и остроты, а теперь он выворачивает это так, будто ты причина, по которой он это сделал. Но это не так. Это всегда был он. Тебе не нужно подкатывать к кому — то в баре, чтобы чувствовать себя желанной.

— Опять ты говоришь мне, что мне нужно, — бормочу я.

— Я не делаю это в осуждающем или собственническом ключе. Обещаю. Я просто хочу сказать, что если Айзек этого не видит, то он кретин.

Мой пульс учащается.

— Не видит чего?

— Тебя, — просто говорит Уайатт, и это заставляет моё сердце биться ещё быстрее.

Я знаю, что должна злиться на него за то, как он себя вел. Но что — то в его грубоватом тоне не позволяет мне злиться.

Его взгляд обжигает меня.

— Ты хочешь, чтобы тебя увидели. Ты это сказала, да?

Я киваю, потому что не могу заставить голосовые связки работать. В горле растёт комок, сдавливая их.

— Я вижу тебя, — тихо говорит он.

— Видишь?

— Да. — Он прикусывает нижнюю губу. — Это запутанно, Блейк.

— Да, — соглашаюсь я.

— Я не хочу причинять тебе боль.

— Ты не причинишь мне боль.

— Думаю, ты ошибаешься. — Он прерывисто вздыхает. — Если мы это сделаем...

Это вызывает у меня смех, хотя пульс снова учащается.

— Если мы сделаем что? О чем именно мы тут договариваемся?

Его губы дёргаются в лёгкой улыбке.

— О том, что мы снова поцелуемся, и я не убегу после этого.

— Смело с твоей стороны предполагать, что я хочу снова тебя поцеловать.

Юмор исчезает из его глаз.

— Чёрт. Нет. Ты права. Я самоуверенный мудак...

Я прижимаюсь к его губам, прежде чем он успевает договорить.

На мгновение он замирает от удивления, и я боюсь, что он оттолкнет меня. Но потом он издает сдавленный стон и притягивает меня к себе, запуская пальцы в мои волосы и направляя мою голову для очередного поцелуя.

Меня охватывает жар, я растворяюсь в нем. В его вкусе едва уловимы дым, мята и что — то более темное, вызывающее привыкание. Сердце бьется как бешеное — колотится в горле и пульсирует в пальцах, которыми я глажу его щеку. Когда его язык касается моего, я не могу сдержать тихий стон.

Застонав, Уайатт просовывает руку между нами и сжимает мою грудь поверх тонкой майки. Лифчик тонкий, как бумага, и я знаю: он чувствует, как сосок твердеет и трётся о его ладонь, потому что издаёт ещё один хриплый звук и сжимает сильнее.

Не размыкая губ, я забираюсь к нему на колени и сажусь сверху, постанывая от ощущения его твердости под моей попкой. Он готов для меня. Одной рукой он продолжает ласкать мою грудь, а другой тянется к подолу тонкой юбки, задравшейся и открывающей бедра. Он гладит обнаженную кожу, дразнит, его большой палец скользит по внутренней стороне моего бедра.

К тому времени, как он прерывает поцелуй, у меня перехватывает дыхание, а когда я вижу возбуждение в его глазах, то и вовсе забываю, как дышать.

— Ты встала перед ним на колени, — цедит Уайатт. В его голосе нет злости, только мука. — Этот чертов придурок должен был стоять на коленях и боготворить тебя.

— Я этого не хотела.

Его рука замирает на моём бедре, в дюйме от трусиков.

— Нет?

— Ты не понимаешь. Это не то, чего я хотела сегодня вечером. Конечно, приятно, когда тебе поклоняются. Но иногда девушка хочет не просто чувствовать себя хорошо. Она хочет быть желанной. Хочет, чтобы мужчина хотел её так сильно, что умолял бы о ней.