Моя рука сжимается вокруг пустой пивной бутылки, хватка такая сильная, что я удивляюсь, как стекло не разлетается вдребезги в ладони. Я должен напомнить себе, что только двадцать минут назад я решил позволить ей веселиться. Если она хочет флиртовать с парнем, чьего парикмахера надо казнить, то ладно, я не буду ей мешать.

Я ёрзаю на табурете и заставляю себя сосредоточиться на музыке. Живое трио играет на маленькой сцене, исполняя старую гранж — композицию. Не так уж и плохо.

Но всё, что я слышу — это мелодичный смех Блейк, взмывающий над грохотом тарелок.

Мой взгляд невольно возвращается к бару. Маллет теперь ещё ближе, практически развалился на проклятой стойке. Для человека, на котором столько браслетов, он слишком самоуверен. Они занимают половину его руки. Один браслет — это круто. Это панк — рок. Несколько — окей. А это уже перебор. И это печально.

Когда я сжимаю зубы до боли, мне приходится разжимать их силой. Боже. Не знаю, почему меня это так задевает. Эта девушка для меня под запретом. Я к ней и пальцем не притронусь.

Но вот я сижу за липким высоким столиком и размышляю об убийстве, пока Блейк улыбается какому — то мудаку, который не заслуживает дышать с ней одним воздухом.

Хотя я тоже не заслуживаю. Она слишком хороша для меня. Она умная, смешная и бесстрашная, и она заслуживает кого — то, кто сможет заставить её чувствовать себя... в безопасности. Обожаемой.

Это не про меня. Я ломаю женщин, даже не пытаясь. Сам того не желая. Они всегда влюбляются в меня, независимо от того, насколько ясно я даю им понять в начале, что это не продлится вечно. Я не создан для вечности. Я не могу связать себя обязательствами с одной девушкой и уж точно не могу быть привязанным к кому — то, ведь все, чего я хочу от этой жизни, — это гастролировать и заниматься музыкой.

Но женщины всегда думают, что они станут исключением, что именно они заставят меня влюбиться, — и всегда терпят неудачу. Я не хочу причинять боль Блейк.

И может... может, я сопротивляюсь, потому что иногда она смотрит на меня так, что мне становится неловко. Как будто она видит меня насквозь, сквозь весь этот хаос внутри меня.

Ее смех снова доносится до меня. Ненавижу этот блеск в глазах Маллетта каждый раз, когда Блейк смеется. Я мужчина, так что знаю, о чем он думает. «Каковы мои шансы уйти с ней сегодня?» Нулевые, чувак.

Может, мне просто следует трахнуть её.

Я обдумываю эту идею. Секс всегда помогает избавиться от влюбленности. По крайней мере, мне. По опыту знаю, что мне достаточно одной ночи, чтобы получить свою дозу эндорфинов и пойти дальше.

Кто знает? Может, секс даже не будет таким уж хорошим, верно? Может, я столько лет вожделел её на расстоянии, что раздул это до такой степени, что реальность никогда не сравнится с моими фантазиями во время дрочки. Черт, и это самонадеянно — думать, что она вообще позволит мне залезть к ней в трусики. У нее вкус получше.

У бара Маллет заставляет её хихикать, дергая за прядь волос.

Он сейчас трогает её грёбаные волосы?

О, дьявол, ну уж нет.

Это не ревность, уверяю я себя. Это ответственность. Она только что вышла из отношений, она уязвима. Она сейчас не знает, чего хочет. Но я гарантирую, что это не тот придурок с маллетом.

Тремя большими шагами я пересекаю бар и встаю рядом с ней.

Блейк удивлённо оборачивается.

— Эй.

— Поздно, — холодно говорю я. — Мы уходим.

— Мы тут разговариваем. — Вмешивается Маллет.

— Она закончила говорить. — Я бросаю на него быстрый взгляд.

Нахмурившись, парень смотрит на Блейк.

— Это твой парень или телохранитель?

— Ни то, ни другое. — Фыркает она.

— Пошли, — говорю я ей.

Наши взгляды встречаются, и что бы она ни увидела на моём лице, это заставляет её сдаться.

— Прости, — говорит она Маллету. — Нам, наверное, пора.

Не говоря больше ни слова, она хватает сумочку с табурета и следует за мной из бара. Только когда мы оказываемся на полпути через парковку, она останавливается как вкопанная.

— Что это было, Уайатт?

Я продолжаю идти к джипу.

— Ничего. Я захотел уйти.

— Ты приревновал?

Обвинение обжигает меня. Я останавливаюсь, ожидая, что она меня догонит.

— Я не ревную.

— Все ревнуют, — раздражённо говорит Блейк. — И, честно говоря, ты сейчас примерно так себя и ведёшь.

— У меня нет причин кого — то ревновать сегодня вечером, Логан.

— Верно. Вот я глупышка. — Её губы кривятся. — Наверное, это просто твой план с целибатом снова делает из тебя мудака?

— Да, — легко говорю я. — Всё дело в нём, Веснушка.

Я притворяюсь, что не замечаю боли, которая отражается на ее лице. Так же, как притворялся, что не замечал её, когда ей было шестнадцать и она призналась, что влюблена в меня, а я погладил ее по голове, как ребенка. Или как притворялся, что не замечал её на следующее утро после кануна Рождества, когда чуть не трахнул её, а потом прикинулся дурачком.

Я до сих пор верю, что поступал правильно в обоих случаях, но боль в её глазах не давала мне покоя. Преследовала меня.

На секунду я почти говорю ей, как чертовски часто я о ней думаю. Но держать её на расстоянии — вот в чём я мастер, так что я продолжаю вести себя как придурок.

— Я просто раздражен, ясно? Не хотел провести остаток вечера, наблюдая, как ты фальшиво смеешься с каким — то барменом.

— Кто сказал, что смех был фальшивым?

— Этот парень в жизни не рассказал ни одной смешной шутки, Блейк.

— О, потому что ты уморительный? Шутишь направо и налево? Ты пятьдесят процентов дня вёл себя как мудак.

— А ты очень отвлекала, — парирую я. — Флиртовала. Дразнила. Светила сиськами. Я пытаюсь писать.

— О боже, ты такой самоуверенный мудак. Ты когда — нибудь думал, что то, что я делаю, не имеет к тебе никакого отношения? Может, я правда не хочу полосок от купальника? Может, я хочу поговорить с симпатичным барменом? И я с ним даже не флиртовала! Я просто была дружелюбной.

— Дружелюбной, — передразниваю я. — Теперь мы это так называем?

— В чем, черт возьми, твоя проблема? — спрашивает Блейк.

Не знаю, — хочется мне простонать.

Вместо этого я удваиваю ставки.

— Проблема в том, что ты отчаянно пытаешься привлечь внимание любого парня, который уделит тебе пять секунд. А теперь, когда твой парень наконец сделал то, чего все от него ждали, ты флиртуешь со всеми подряд, чтобы почувствовать себя лучше.

— Что, прости? — У неё отвисает челюсть.

Я продолжаю, потому что слишком взвинчен и не могу остановиться.

— Ты не пытаешься быть дружелюбной. Ты пытаешься быть желанной.

Блейк молчит несколько секунд. Но за ее недоверчивым взглядом я вижу знакомую тьму. Бурю боли.

Наконец она марширует к пассажирской стороне джипа.

— Открой, — рявкает она.

Поездка домой проходит в напряженной обстановке. Блейк крепко прижимает руки к груди, всем своим видом показывая, что я должен молчать. В кои — то веки я это делаю.

Я сосредоточенно смотрю на дорогу, огибающую озеро, а Блейк смотрит в окно и демонстративно молчит. К тому времени, как мы возвращаемся в дом, тишина становится удушающей, сдавливая мне горло. Она выпрыгивает из джипа, ее сарафан развевается вокруг ног.

Я иду за ней к крыльцу и делаю вид, что не замечаю, как ее волосы переливаются в лунном свете. Кажется, я одержим ее волосами. Не помню, когда это случилось, но вот мы здесь.

— Спокойной ночи, — бормочет она в прихожей и направляется к лестнице.

Я иду на кухню, раздумывая, взять ли пиво и гитару и посидеть снаружи, или просто ударить себя по лицу за то, как сильно я сегодня облажался.

Я выбираю вариант номер три: подняться наверх и попытаться поспать хоть раз в жизни.

Я выхожу в коридор второго этажа как раз в тот момент, когда Блейк выходит из общей ванной, потому что я, как мудак, украл её комнату с личной ванной.

На ней пижама, хотя я использую этот термин условно. На ней крошечные шорты и белая майка, сквозь которую все видно. Ее лицо чистое, розовое и блестящее, с ярко выраженными веснушками. Распущенные волосы струятся по спине.