Внутри всё кричит от несправедливости. Как будто меня разрывают на части.

– Самир, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Это не каприз. Это моя карьера. Это важно для меня.

– А я для тебя не важен? – в его голосе проскальзывают жёсткие нотки.

– Ты – важен. Очень. Но я не могу отказаться от всего, чем я являюсь, только потому, что ты боишься меня отпустить.

– Ладно. Хочешь за границей пошастать? Организую. Вместе поедем. Устроим отпуск. Но от себя я не отпущу.

– Это не просто про туризм, Самир. Это про работу. Мне нравится переводить. И в той фирме большие перспективы.

– Найдём и здесь охуенную фирму. Устроим всё так, что ты в ахуе будешь. И намного лучше, чем где-то за буграми.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри разливается тепло. Это не просто слова. Это обещание.

Самир не говорит «нет» – он ищет варианты. Он слышит меня. Понимает, что для меня это важно.

И это… Это невероятно ценно. Потому что в отношениях, особенно в наших, именно это и есть главное.

Способность слышать друг друга. Искать компромиссы. Не запрещать, а предлагать альтернативы.

Он мог бы просто рявкнуть «нет» и закрыть тему. Он же Барс. Привык, что его слово – закон. Но вместо этого он ищет решение. Для меня.

И от этого внутри всё тает, пульсирует, расцветает миллионом цветов.

– Да? – я прищуриваюсь, и в голову приходит шальная, провокационная мысль. – Ну, у Самойлова хорошая фирма…

Самир бросает на меня злой взгляд вместе с гортанным рычанием.

Я не выдерживаю и с громким смехом прячу лицо в подушку.

Это невероятно – видеть, как этот огромный, опасный, грозный мужчина реагирует на одно только имя Самойлова.

– Ай!

Я вскрикиваю, когда ощутимый шлепок прилетает по ягодице. Звонкий, чувствительный.

Кожа горит. Буквально пылает в том месте, куда пришёлся его шлепок.

Смесь лёгкой боли и острого удовольствия разбегается мурашками по всему телу, концентрируется внизу живота.

– Поговори мне тут, – цедит Самир. – Напросишься на полноценную порку.

– Иу, – морщу я носик. – Эти садистические наклонности, Самир, придётся похоронить. Обойдёшься без них.

– С хера ли?

– Потому что у меня слишком красивая попка, чтобы портить её.

Я выпаливаю это и тут же чувствую, как щёки заливает жаром. Я прячу лицо в подушке.

Но Самир не даёт мне спрятаться. Его ладонь ложится на мою ягодицу. Я замираю, переставая дышать.

Он гладит. Медленно, лениво, с той особенной нежностью, которая так контрастирует с его грубыми словами.

Ладонь скользит по округлости, обводит, изучает. Пальцы чуть сжимаются.

Всё тело отзывается на это прикосновение мелкой, частой дрожью. Кожа там, где прошлась его ладонь, горит огнём.

Кажется, Самир оставил на мне невидимую метку – горячую, пульсирующую, мою.

– Охуенная задница, – соглашается Самир. – И ты охуенная. А теперь сюда иди.

Самир притягивает меня к себе. В следующую секунду я уже сижу на нём сверху.

Я оказываюсь в объятиях Самира, и все другие мысли отходят на задний план.

* * *

Чем больше я наслаждаюсь временем с Самиром, тем невыносимее становится мысль о прощании.

Это как зависимость. Чем больше получаешь, тем сильнее хочется ещё. И тем страшнее момент, когда это забирают.

Сейчас, когда Барс уже оделся и стоит у двери, внутри всё буквально разрывается на части.

На душе скребёт так, будто там поселился целый выводок диких кошек, и они вонзают когти в самое сердце.

Я вжимаюсь в него каждой клеточкой. Прижимаюсь щекой к его груди, вдыхаю его запах.

Мне кажется, я сейчас оторву от себя кусок живой плоти, когда он уйдёт.

– Пташка, – вздыхает Самир. – Давай без соплей.

– Не давай, – шмыгаю я носом. – Я не хочу, чтобы ты уходил.

– Бля, я тоже не хочу. Думаешь, мне как заебись тебя здесь оставлять?

– Признайся, это был твой коварный план, да? Заставить меня влюбиться, чтобы я потом страдала из-за того, что заявление написала?

И вместо того чтобы острить в ответ, он просто усмехается. Качает головой, и в этом жесте – столько всего, что у меня сердце разрывается.

Я, наверное, в ужасном состоянии. Растрёпанная, заплаканная, с красным носом и опухшими глазами.

Самир наклоняется и впечатывает свои губы в мои. И в этом касании не страсть, а обещание.

Обещание, что всё будет хорошо. Что он вернётся. Что это не навсегда. Что разлука – просто время, которое нужно пережить, чтобы снова быть вместе.

Боже, как же невыносимо отрываться от него, не зная, когда будет следующая встреча.

– Веди себя хорошо, пташка.

Самир проводит пальцами по моему лицу. Шершавые подушечки скользят по моей щеке медленно.

Глаза закрываются сами собой. Я не хочу смотреть – я хочу чувствовать. Запоминать.

Пальцы спускаются ниже, к подбородку. Чуть сжимают – ощутимо, властно. Я открываю глаза и встречаю его взгляд.

Тёмный. Глубокий. Бесконечный.

– Обещаю, – выдыхаю я хрипло.

Самир кивает. И отпускает. Его пальцы исчезают с моего лица, и я чувствую эту потерю физически.

Холод. Пустота. Одиночество.

– Ты тоже, – поспешно добавляю я. – Чтобы не смел ни в какие неприятности влипать!

– Еба, – тянет он, чуть растягивая слова. – Я не из тех, кто чужие приказы слушает, пташка. Но неприятности буду обходить стороной. Ни драк, ни прочего ебланства, которые помешают раньше выйти.

– Потому что, если УДО не будет… То и меня тоже. Ждать я не буду! Судочки таскать тоже. И вообще, если что…

– Бляха. Я ж уже сказал, что всё будет нормально.

– Мало ли что сказал… Мне просто кажется, что если я как следует поугрожаю… Тогда ты действительно ничего не натворишь. И вернёшься быстрее ко мне. Насовсем.

Самир потом коротко смеётся. Чуть закатывает глаза, качает головой – и во всех этих жестах столько нежности, сколько он никогда не признаёт вслух.

– Скоро, пташка.

Обещает он и выходит за дверь. Щелчок замка. Тишина.

«Скоро» – это не «завтра». Не «через неделю». Не «пятнадцатого октября в 18:00».

Это пустота, которую нужно заполнить верой. Это надежда без гарантий. Это – самое ужасное слово на свете.

От него выть хочется. Внутри такая тоска, такая боль, такая пустота, что человеческих звуков не хватает.

В груди – разверстая рана. Она кровоточит, пульсирует, ноет. Каждый удар сердца отдаётся в ней новой волной боли.

Меня тянет броситься за ним. Открыть дверь, выбежать в подъезд, крикнуть, вернуть.

Но я не двигаюсь. Потому что знаю: нельзя. Потому что это только сделает больнее. Потому что он должен идти.

Дверь захлопнулась секунду назад, а я уже умираю.

Внутри чудовищная, липкая, всепоглощающая пустота. Она заполняет каждую клетку, вытесняя тепло, надежду, жизнь.

Мне кажется, я сейчас рассыплюсь на атомы. Просто исчезну, растворюсь в этом утреннем свете.

Самир был дома совсем недолго. Но эти крошечные часы с ним – куда краше всех моих дней в одиночестве.

Мне не по себе снова быть в одиночестве. Квартира, которая ещё вчера казалась уютным гнёздышком, сегодня – огромная, пустая, холодная пещера.

Мне кажется, я живу в каком-то вечном замкнутом круге. Существую в перерывах. А живу – с ним.

Всё остальное время – просто декорация. Фон. Подготовка к встрече.

Я учусь, делаю домашку, хожу в магазин, готовлю есть – и всё это только для того, чтобы чем-то занять время между его появлениями.

Это сложно. Невыносимо сложно – осознавать, что ты не целое, а только половина. Что твоя полноценность зависит от присутствия другого человека.

Сложно и страшно. Я никогда такой не была, а теперь – полностью зависима от Самира.

Мне невыносимо сложно возвращаться к обычной жизни. Заново приходится вливаться в ритм университета, прогулкам.

Заново учусь привычному из-за коротко шторма по имени Тарнаев.

Но…