Бросаю всё на сковородку, перемешивая. Успеваю приготовить себе ужин, когда раздаются шаги Барса.
Я оборачиваюсь. И понимаю, что сегодня моя нервная система точно до финала не доживёт.
Мужчина спускается по лестнице. Его волосы влажные, капли поблёскивают на мощном теле.
На мужчине только полотенце, завязанное на бёдрах. Совсем ничего не скрывающее!
Ну что за любовь к эксгибиционизму, а?!
– Так! – вскрикиваю, в панике делая шаг назад. – Я кое-что решила!
Он усмехается, всё ещё спускаясь, как тигр с пьедестала:
– Уже страшно, пташка.
– Раз мы живём вместе, то нам нужны правила. Понятно?! Условия! У нас будут правила того, как ты должен себя вести!
Глава 29. Барс
– Раз мы живём вместе, то нам нужны правила. Понятно?! Условия! У нас будут правила того, как ты должен себя вести!
Я усмехаюсь. Медленно. Протягиваю руку к узлу полотенца, подтягиваю, чтоб крепче держался.
Иначе тут сейчас кое-кому плохо станет – скромница-пташка в обморок вот-вот грохнется.
Веду челюстью, осмысливая сказанное. Решила, что может здесь командывать и правила устанавливать?
В моём доме. Мне. Правила.
Кто-то слишком в себя поверил. Но вместе с этим – заводит. Ещё как.
Вот эта её попытка хоть как-то держать дистанцию. Вздернутый носик и игра в сопротивление.
Охуенно вставляет.
Но придётся крылья пташки подрезать.
– Здесь существуют только мои правила, – произношу твёрдо. – Я – трахаю тебя где хочу. Ты – подмахиваешь.
– Это… Ты… Нет! – она взвизгивает, вспыхивает.
Смотрю, как глаза мечутся, как грудь подскакивает от злости и смущения. А сарафан, сучка, тонкий. Без белья.
Я это уже приметил. И то, как соски чуть проступают сквозь ткань, тоже.
Становится жарко.
Сука.
Она не понимает, что делает. Как двигается. Как смотрит. Как вся эта её комичность – хрустальная защита – только больше провоцирует.
Губы у неё припухшие после поцелуев. След от щетины – мой, блядь, отпечаток.
И она теперь вся – как ходячее напоминание, как хорошо было её трахать. Пусть и без проникновения.
Пташка отворачивается, я скольжу взглядом ниже. Сарафан обтягивает её упругий зад.
Есть в ней что-то, сука. Ведьма. Вроде глупая, дёрганая, бойкая. А хочется. Жёстко. Постоянно. Голодно.
Как будто запустили процесс, и теперь обратно не выключить.
– Послушай, – она стучит ногтем по столешнице. – Ну ты же вроде адекватный…
– Вроде? – я приподнимаю бровь, делаю шаг ближе.
– Иногда я в этом сомневаюсь!
Я охуеваю. Девчонка, которая ебнула похитителей, устроила химическую атаку с пеной и таскает с собой мягкие, блядь, наручники – мне она будет про адекватность задвигать?!
Да она ходячий диагноз. Но при этом…
Сука.
Цепляет. И чем больше пиздит, тем сильнее тянет. Вместо того чтобы послать, зажать, закрыть – я стою и слушаю.
– Мы не с того начали, – вздыхает. – А я ужин приготовила. Ты голодный? В плане еды!
Опа. Вот это поворот. Походу, у девчонки мозги есть. Причём не только в панике работают.
Выворачивает тему ловко, чётко, ломая мои пошлые фразы. Значит, не такая уж и невинная.
Киваю. Усаживаюсь за барную стойку. Наблюдаю, как она суетится.
Юркая. Маленькая. Ходит туда-сюда, ставит тарелки, двигает ложки, салфеточки складывает, хотя руки дрожат.
– Отравить меня решила? – усмехаюсь, наблюдая, как она ставит тарелки. – Хуёвое решение, пташка. Большой срок дадут.
– Я свои отпечатки сотру и сделаю вид, что ты сам себе яд подсыпал, – фыркает, даже не глядя.
Я выгибаю бровь. Вот это перемены. Обычно смущённая, она сейчас в остроумии упражняется?
Охуеть. Членом до оргазма довёл, и она сразу наглее стала?
Вот, сука. Не зря говорил – от баб всегда проблемы. А когда трахаешь их – начинают наглеть.
Смотрю. Присматриваюсь.
Как плечами ведёт – чуть напряжённо. Как спину держит – ровно, будто боится, что её сейчас снова зажмут.
И взгляд. Блядь. Взгляд избегает. Не прямо в лицо. А то в сковороду, то в руки, то в тарелку.
Она смущается.
Вот оно. Не наглость. Не вредность. А это дурацкое девчачье «я не знаю, как себя теперь вести».
Щёки пылают, уши красные, глаза не поднимает – классика. Только прикрывает всё это зубками и фразочками, чтоб я не догадался.
Я всматриваюсь в её смущение. Наслаждаюсь. Смакую.
Когда пташка оказывается рядом, я не сдерживаюсь. Резко сдёргиваю с её головы этот её ёбаный тюрбан.
Полотенце летит вбок, как сброшенный флаг капитуляции.
– Эй! – ахает она, чуть пошатнувшись.
Влажные волосы распадаются по плечам, обрамляя круглое лицо. Вот так, бляха. Так лучше.
Теперь её огненные волосы оттеняют румянец на бледных щеках.
– Что ты творишь?! – шипит она, выпрямляясь.
– Ещё одно правило дома, – цежу. – Ходишь так, как я скажу.
– С распущенными волосами?!
– Ты права. Скромно как-то. С распущенными волосами и голой.
Она вспыхивает. Секунда – и пылает вся. Щёки – ярко-красные. Уши – алые. Даже лоб покрылся пятнами.
Румянец сползает по шее, вниз. Медленно. Красная дорожка к ключицам, дальше к груди. Туда, где сарафан едва держится на тонких бретельках.
Интересно, насколько сильно она сейчас пылает? До сосков доходят эти багряные пятна?
Меня перекрывает. Жажда. Хищная, тянущая, чёртова похоть, которую она сама и разбудила.
– Нет! – цедит она, дрожа. – Я как раз другое предложить хотела! Чтобы ты одетым ходил! И не размахивал тут своей… Своей штучкой!
– Штучкой? – усмехаюсь. – Вроде размеры ты уже оценила.
– Ну… Штуковиной. Штуковищем! Штучищем! Не знаю, сам выбери прозвище для твоего… Этого!
– Ладно, пташка. Давай так: я хожу одетым, ты – раздетой. Справедливо. Вроде заебись план?
Глава 29.1
Она вскидывается, глаза расширяются, как у совы под амфетамином. Губы приоткрываются – и тишина. Даже слов нет.
Пташка пыхтит. Что-то себе под нос бурчит, шевелит губами, а сама омлет по тарелкам раскладывает с таким видом, будто сейчас соль мне туда мстительно всыпет.
Каждый раз бросает на меня взгляды – недовольные, колючие, но слабые.
Беру вилку. Медленно. Пробую. И зависаю. Пиздец. А даже ничего так.
Нет, ну не ресторан, конечно, но омлет – мягкий, нежный, сыр тянется, помидоры внутри чуть тёплые, а не разваренные.
Вкусно. Реально вкусно. Как домашняя еда после драк и ада. Простая, но охуенная.
– Ну как? – спрашивает, поглядывая на меня с осторожным ожиданием. – Нормально?
Ждёт, блядь. Вся сжалась, будто от оценки жизнь зависит. Я киваю.
– Заебись, – хвалю. – Точно заберу тебя в тюрягу. Будешь мне нормальную хавку готовить.
– А разве там плохо готовят?
– Терпимо. Но это не то. У тебя, оказывается, есть способность хоть к чему-то.
– Эй! Я и перевожу нормально! Между прочим, Демид Макарович оценил мои умения как помощницы!
– Самойлов?
От его у меня внутри всё херачит. В одну секунду омлет превращается в картон. Рот пересыхает. Вкус – злой, металлический.
Этот уёбок всё ещё трётся возле пташки?
В груди уже пульсирует. Не просто раздражение – злость. Жгучая. Прямая. Плотная, как цемент.
Разрывает терпение на шматки, обжигая самое нутро. Выкручивает злость на максимум.
Сука. Я ему чётко сказал, чтобы держался от моей девки подальше. Пусть себе свою чумную найдёт.
Не послушал? Отлично. Значит, блядь, по-другому ему мысль донесу.
– Ты дальше с ним общаешься? – цежу.
Давай, пташка. Продолжай. Дай мне повод заодно разобраться, с кем ты ещё «умения» свои демонстрировала.
– Он пока не звонил, – она качает головой. – Но оценил, я уверена! И похвалил! Так что я могу быть помощницей.
– Твой максимум — помогать мне со стояком, – бросаю.
