Я начинаю трепетать в его руках – это неконтролируемая, мелкая дрожь, будто по моей коже пробегают разряды тока.

Мне становится душно, жарко. Жар поднимается от самых пят, накатывает волнами, заливает лицо румянцем стыда.

Я ненавижу себя за то, что реагирую на его прикосновения. Ненавижу каждую клетку, которая откликается на него, каждую искру удовольствия, что пронзает меня

Воздух наполняется его дыханием, запахом – тяжёлым, металлическим, смешанным с табаком.

Инстинкт самосохранения, острый и слепой, заставляет меня дёрнуться в руках Самира.

Но мужчина тут же впечатывает меня обратно, давит рукой между моих лопаток. Удерживает.

Другой рукой Барс продолжает трогать меня под сарафаном. Кожа под его пальцами горит.

Он не просто касается – его пальцы впиваются в нежную плоть с адской силой, сжимают.

Кажется, нервы не выдерживают, они рвутся, и по их оголённым концам бьёт током – дикое, животное возбуждение.

– Самир, – вырывается у меня шёпот. – Я просто… Я работала…

– Работать ты будешь с тем, что я говорю, – рычит он. – Выполнять только мои приказы. Поняла?

– Я не…

– Значит, не поняла. Объясню по-другому.

Я вскрикиваю, когда Барс давит ребром ладони на моё лоно. Это резкое, точечное давление, которое пронзает меня насквозь, достигая самого эпицентра того огня, что бушует внутри.

Спазм сладкого, невыносимого напряжения сжимает низ живота. Глаза закатываются, мир уплывает в белую мглу.

Я вся превращаюсь в один сплошной, гиперчувствительный нерв, и его ладонь – единственный источник и боли, и наслаждения, точка, в которой сходится вся вселенная.

Барс продолжает давить на моё, заставляя меня дрожать. Спазмы проходят по телу.

Мужчина наклоняется, сильнее вжимая меня в стол. Его вес пригвождает меня к месту.

Я тону в этом ощущении, в этом сочетании жёсткого давления снизу и сковывающей тяжести сверху.

– Мои люди знают, что я воспитываю жёстко, – Самир обжигает дыханием моё ухо. – Но их силой и болью воспитывать нужно было. А тебя…

– Самир, – я всхлипываю. – Это не… Я просто тут переводила…

Но он не слышит. Или не хочет слышать. Мои оправдания тонут в его гневном рычании и в моём собственном рваном, прерывистом дыхании.

– Тебя придётся иначе воспитывать, пташка.

Эти слова повисают в воздухе, звенящие и многообещающие. А после – Барс резко отстраняется.

Тело, только что бывшее единым напряжённым струной, теперь бесформенно и пусто.

Ноги подгибаются, а грудь всё ещё вздрагивает от его жара, оставшегося в воздухе.

И прежде чем я успеваю прийти в себя, Барс резко дёргает меня на себя.

Сердце долбит на пределе возможностей, отдаваясь оглушительным гулом в ушах.

Я оказываюсь с ним лицом к Самиру. Его глаза – две щели раскалённого угля, в которых нет ни капли снисхождения.

И всё это – лишь короткий миг, прелюдия. Потому что он не для того поднял меня, чтобы отпустить.

Барс резко подхватывает меня и усаживает на стол. Голова кружится, в глазах пляшут чёрные точки.

Его ладони сжимают мои колени, и одним резким, безжалостным движением он раздвигает мои ноги в стороны.

Тонкая ткань сарафана с шелестом задирается, подворачивается подо мной, обнажая кожу бёдер, самое сокровенное.

Стыд накатывает такой горячей, такой удушающей волной, что мне кажется, я сейчас умру.

Поза откровенная, пошлая, унизительная до слёз. Я полностью открыта, обнажена, выставлена напоказ.

Я пытаюсь сжать колени – рефлекс, глупый и инстинктивный. Но его ладони просто не дают.

– Не… – пытаюсь я выдохнуть, но звук застревает в горле.

Самир устраивается между моими разведёнными бёдрами. Его тяжёлая, доминирующая аура обволакивает меня, давит сильнее любого физического веса.

Это энергетика хищника, взрывающая изнутри последние жалкие остатки моего сопротивления.

– Мне жаль, – выдыхаю я. – Ладно? Я просто… Я хотела узнать о тебе, а Самойлову нужна была помощь и…

– Хуевое решение, – рявкает Самир.

– Да! Да, согласна. Признаю. Я не должна была сюда ехать. Виновата. Так что… В следующий раз, я скажу Демиду…

– Снова. Упоминать имя другого мужика в такой позе – хуёво, пташка.

Тепло его дыхания обжигает губы раньше, чем они сталкиваются. Поцелуй – не нежность, а ярость, выстрел, ток, буря, в которой всё ломается.

Он давит, тянет, дышит в меня – и всё тело отвечает на это без спроса. Каждое прикосновение рвёт нерв.

Его губы набрасываются на мои не с поцелуем, а с казнью. Это жёстко, агрессивно, без капли нежности.

Его зубы больно впиваются в мою нижнюю губу, заставляя меня вскрикнуть – коротко и подавленно.

Моё тело, предательское и отзывчивое, отвечает ему. Дрожь становится неконтролируемой, я выгибаюсь, подставляясь под жёсткие губы мужчины.

Внутри всё закипает, превращается в огненный вихрь. Стыд сгорает дотла в этом пламени.

Каждое нервное окончание кричит, ликует, откликаясь на его грубость.

Это не поцелуй. Это приговор.

И моё тело, моё проклятое, слабое тело, с восторгом принимает его.

Губы Самира терзают мои – жёстко, без спроса, без нежности. Они обжигают, они давят, они заставляют мою голову кружиться.

И в этом есть боль, острая и чёткая, когда его зубы царапают нежную кожу. Но она странным образом сладка.

Внутри меня всё вспыхивает. Я чувствую, как возбуждение, тяжёлое и густое, как мёд, просыпается где-то в самой глубине, там, внизу живота.

Оно разливается по жилам, согревая изнутри, заставляя сердце биться в бешеном, неистовом ритме.

Мои руки сами тянутся к нему, пальцы впиваются в плечи. Мускулы под тонкой тканью его рубашки – сплошной, напряжённый камень.

Он прикусывает мою губу с силой. Резкая, яркая вспышка боли заставляет меня вздрогнуть. Кожа наливается жаром, пульсирует в такт бешеному стуку крови.

И от этой боли, смешанной с жаром, что разгорается между ног, моё тело действует само по себе.

Мои колени, все ещё раздвинутые руками Барса, инстинктивно сжимаются, сдавливая его мускулистые бёдра.

– Тихо, – его рычание на моих губах – это и приказ, и ласка.

Кожа повсюду покрывается мурашками, её покалывает от возбуждения, такого острого, что оно граничит с болью.

Пока его язык безжалостно трахает мой рот, заставляя мир сужаться до этого влажного трения и вкуса, его руки не теряют времени.

Его ладони скользят под подолом моего платья. Они пожирают мою кожу, сантиметр за сантиметром.

Его руки – горячие, тяжёлые. Двигаются настойчиво, властно, будто не спрашивают, а утверждают: это его территория.

Кожа пульсирует под ладонями, как под огнём. Каждое прикосновение – импульс, каждый нажим – молния под кожей.

И тогда его пальцы скользят выше. Они находят край моих трусиков, а потом – влажную от стыда и желания ткань.

Самир давит на лоно через тонкий барьер. Резкий, влажный всхлип вырывается у меня, приглушённый его ртом.

Возбуждение, и без того тлеющее, вспыхивает ослепительным пожаром. Всё внутри сжимается в тугой, болезненно-сладкий узел, требуя большего давления, большего трения.

Всё сжимается, растворяется, и я теряюсь между страхом и тем, что невозможно назвать иначе, кроме как жаром.

– Стой! – хнычу я, отрываясь от его губ на сантиметр. – Самир… Мы в офисе!

– Там, блядь, где ты не должна быть, – рычит он. – Сама выбрала, где я тебя трахать буду.

– Увидят! И… Другие… Не надо! Пожалуйста, я не…

Слова путаются, превращаясь в бессвязную мольбу. Я начинаю задыхаться по-настоящему.

Кто-то может увидеть меня вот так – растрёпанную, распростёртую на столе, с задратым платьем и его рукой между моих ног.

Паника нарастает. Мозг орёт, тело дрожит. Кажется, стены приближаются, а воздух становится слишком плотным, чтобы дышать.

Я хочу исчезнуть, раствориться, чтобы никто не видел, не понял, не догадался, что со мной происходит.