Дверь за её спиной захлопывается с глухим щелчком, девчонка вздрагивает. Я смакую каждое её движение.

Этот страх у неё в глазах – как хороший виски: горький, обжигающий, но в нём есть то, что цепляет, затягивает, заставляет хотеть ещё.

Я люблю, когда они боятся. Когда в глазах этот дикий блеск, и они не знают – бежать или остаться.

– Я… Мне… – начинает лепетать. – Мне лучше…

– Не рыпайся, пташка, – цежу я.

И она застывает. Послушная. Как по команде. Отлично. Вот это я люблю – когда одно слово и взгляд решают всё.

– Вроде ты говорила, что не подведёшь, – наклоняет голову Самойлов, и в его голосе эта вечно мерзкая уверенность. – Или струсила?

– Вы меня подставили! – с обидой бросает она ему.

– Разве? У нас встреча. Ты участвуешь. Как договаривались.

Я хмурюсь. Что за хуйня происходит? Откуда эти двое знакомы? Какого чёрта они тут диалоги свои разыгрывают, будто я статист?

Мне не нравится, когда за моей спиной что-то мутят. Совсем. В груди начинает подниматься то самое – густое, тёмное, с привкусом крови.

Жажда. Ответов. И если их не получу – будут кости трещать.

– Знакомься, Барс, – ухмыляется Самойлов, явно наслаждаясь моментом. – Моя новая помощница.

Сука.

Эта инфа встаёт в горле, как осколок стекла. Мне плевать, как он это называет. Помощница, секретутка – это моя пташка.

И трогать её никому нельзя. И если кто-то решит, что можно обойти меня и взять её себе…

Я уже чувствую, как в голове крутится одно слово: война.

Если Самойлов думает, что начал игру – значит, он уже проиграл.

Потому что моя собственность трогать нельзя. Никому. И если кто-то рискнёт…

Я сотру его в пыль.

Смотрю, как девчонка подходит. Неуверенно, мелкими шагами, будто пол может провалиться. Её взгляд мечется между мной и Самойловым.

Меня это забавляет. И злость щекочет изнутри. Хорошая смесь – как перец в коньяке.

Она тормозит у столика, смотрит на меня, на Самойлова, и снова на диваны. Их два. Один занят мной. Второй – этим гладким ублюдком. Третьего нет.

Сука. Выбор из двух – всегда про территорию.

Я смотрю на неё ровно, не моргая. Пташка, даже не вздумай. Пизда тебе, если сядешь к другому мужику.

Во мне закипает собственник – тот, что никогда не спит. Принцип простой: моё – значит моё.

Похер, что хотел чисто выебать её. Сейчас другое. Сейчас момент, когда на моё протягивают руку. И я эту руку откушу до локтя, если понадобится.

– Садись, – говорю жёстко.

Девчонка не дура. Хоть и ведёт себя, как отбитая иногда. Взгляд всё равно выдаёт – понимает, где оказалась. С кем бы ни села – проблем не оберёшься.

Вздрагивает, на лице бегущая строка из идей. Понимает, что ей пиздец.

А вот нехуй было за моей спиной с Самойловым базарить.

– Знаете… – мнётся на месте. – А я постою, наверное. Да! Так думается лучше. Кровь приливает… К мозгу, да. Ноги… Кхм… Тоже при деле. И вообще стоя… Э… Равновесие лучше.

– Сядь, – цежу негромко.

Она сглатывает, проводит пальцами по рыжим волосам. Смотрит то на меня, то на Самойлова, будто выбирает, в какой пасти зубы ровнее.

– Нет-нет, – мотает головой. – Не хочу вмешиваться в ваши разговоры. Я это… Помощница. В сторонке буду. Вдруг ещё гости…

– Либо ты посадишь свою задницу рядом со мной – прямо сейчас. Или пеняй на себя, – рычу.

Она вздрагивает. В глазах – вспышка. Губы распахиваются на вдохе – красные, влажные. И этот жест у меня внутри щёлкает все нужные тумблеры.

Жар поднимается от нутра, кровь стучит в висках.

– А ты так и не научился с девчонками базарить, – хмыкает Самойлов. – Воспитание мимо прошло?

– Я сам разберусь, как мне разговаривать, – отрезаю. – Ты прекрасно знал, кого приводишь. Это твоё сердечное признание, что проблем хочешь?

– Девчонка ко мне пришла за работой. Разве я виноват, что ты своих девок обеспечить не можешь? А помощница мне нужна.

Внутри всё щёлкает. Так, будто кто-то спустил предохранитель у меня в голове. Жлобом назвал, мразь?

Злость поднимается снизу, густая, как нефть. Идёт к горлу, давит на виски, в пальцах зудит сила.

Запах крови уже почти реальный – я всегда заранее чувствую, это как погода перед грозой: воздух глуше, дыхание короче, пальцы сами находят узелки силы.

Если она пришла к нему – что, не хватило бабок? Решила намекнуть, сука, что ставка её выросла?

А чему тут удивляться? Девки всегда на бабки падкие. Это их простая математика: внимание, безопасность, выкладка – и где-то в сумочке звенит мелочь.

По этой дороге легко работать – кидай купюры как хлебные крошки, и добьёшься нужного.

Правда в том, что я их за это не осуждаю. Я просто считаю правила. Хочешь бабок – озвучь цифру. Хочешь крышу – озвучь цену. Но за спиной – не суетись. Не тащи мои темы в чужие руки.

– Нет! – вздрагивает пташка, голос ломается на первом слоге. – Нет-нет, я такого не говорила. Не про деньги или что-то… Я просто… Эм… Работать захотела!

– А мне другое щебетала, – хмыкает Самойлов, как будто проверяет границы дозволенного.

Она фыркает, смотрит на него исподлобья – обиженно, колко. Ещё чуть-чуть – и топнет ногой, как маленькая лиса, которую подставили.

– Там не было ни слова про деньги! – защищается. – И вообще… Ну… Знаете, а я просто другой стульчик принесу! Да, посижу в стороне. А вы говорите о своих делах, чтоб на меня не отвлекаться…

Взмахивает ладонью – резкий, нервный жест. И я двигаюсь. Хищник реагирует всегда быстрее мысли.

Ладонь ложится ей на запястье – тёплая кожа, тонкая кость под пальцами. Рывок – девчонка она летит ко мне, теряя равновесие.

Я перехватываю её за талию, разворачиваю корпусом, и диван мягко принимает сразу двоих.

Она падает на край, но я тут же подтягиваю к себе. Бедром вжимается меня.

У неё пульс прыгает в яремной ямке – вижу, считываю, запоминаю. Хочется надавить, проверить, насколько глубоко уйдут следы.

Кладу ладонь ей на бедро – уверенно, по-хозяйски. Сжимаю. Чувствую, как мышца под кожей отзывается.

– Теперь можем и о деле побазарить.

Ладонь Барса уверенно сжимает моё бедро. Кожа под брюками вдруг становится чужой.

Тепло просачивается через ткань и расползается волнами выше, ниже. Охватывает каждую клеточку, не давая расслабиться.

В тело словно расплавленный свинец заливают, он забивает вены, а после застывает. Шевельнуться страшно.

Боже, как меня подставили! Этот гадкий, противный Самойлов, которого я за спасителя приняла!

А он специально позвал сюда, зная, что у него будет встреча с Барсом. На блюдечке меня доставил!

Я совершенно не представляю, как Барс мог оказаться здесь. Он должен быть в тюрьме.

Там люди сидят! Сидят – это важный глагол. У них нет графика «понедельник – зона, пятница – ресторан». У них нет «выходных», «перекура» и «сходил в магазин за укропом».

Там всё просто: получил срок – сиди.

А теперь он сидит в пафосном ресторане возле меня. И пальцы его на моём бедре двигаются едва‑едва, напоминая о себе.

Как он вышел? Прогрыз решётку? Украл ключ у охранника? Притворился мёртвым и сбежал в простыне?

Или, что, вероятнее всего, он каким-то образом подкупил охрану. У таких, как он, двери открываются не ключами, а купюрами.

Я пробую встать – просто перенести вес вперёд – и тут же сталкиваюсь с фактом, как бетонная стенка: ладонь Барса врезается в бедро сильнее.

Не больно, но так, что мышцы под кожей мгновенно понимают команду «сидеть». Одна рука. Одна. И я никуда не двигаюсь.

Насколько же он сильный, если этой лёгкой, ленивой на вид хватки хватает, чтобы прижать меня к дивану?

Я бросаю очередной взгляд на Самойлова в надежде хоть на что-то. Но он не выглядит человеком, который бросится меня спасать.