– Ты нервная, – цедит Самир, как будто это диагноз. – Истеричкой стала. Глаза дёргаются. Явно надо нервы успокоить. Я ж не виноват, что у тебя гормоны как у боевой ракетной установки.

Я замираю. Глаза поднимаются на него. Самир стоит с видом абсолютного спокойствия.

Будто всё, что он сказал, – это здравое, взвешенное мнение, которому надо поверить, обнять и заплакать.

Серьёзно?! Он ведёт себя как ублюдок, а истеричка при этом я?!

Я зажмуриваюсь, чтобы не всадить в него то, что сейчас держу в руке. Джгут!!!

Даже думать не хочу, как он решил это взять. Что у него в голове было? Только Барс мог пойти за прокладками и вернуться с набором для полевого госпиталя.

– Ладно, – выдыхаю, сдерживая дрожь в губах. – Предположим. Но зачем мне бинты и перекись? Самир…

– А я ебу? – рычит он, расправляя плечи. – Чё дали, то и взял. Я, блядь, не вникал. Пиздец какой-то в аптеке был.

Я прикусываю губу, глядя на раздражённого Самира. Представляю, как он завалился в аптеку.

Этот амбал умеет напугать одним видом. Наверняка довёл там всех до приступа одним появлением.

А учитывая манеру общения…

– Не говори, что ты им угрожал! – ахаю я. – Самир!

– Да нихуя не угрожал, – отрезает он. – Сказал, что мне надо, блядь. А они чё-то перепугались.

– Ты сказал, что тебе надо бинты и повязки?

– Я, блядь, сказал, что у тебя кровь пошла. Ну они и навалили этого.

Я живо представляю, как этот громила вваливается в аптеку с убийственным выражением лица.

Ну да, конечно. Все подумали про ножевое, про прострел, про бойню. Фармацевты, вероятно, по очереди крестились, а потом кидались на полки, как в военное время.

А может, и не думали ничего. Просто вид у Барса такой, что хочешь не хочешь – дашь всё, что у тебя есть.

А может, он сам подсказывал. Что бинты, что перекись, что валерьянку.

Почему-то я не сомневаюсь, что этот мужчина не раз оказывался в передрягах, где всё заканчивалось кровью.

Для такого, как он, кровь – это не паника. Это часть быта.

Господи. Какой же он одновременно ужасный и милый.

– Хуйню впарили, да? – скалится Барс. – Так и знал. Я, сука…

– Нет-нет! Всё отлично!

Я спешу сдавленно выдавить, поднимая руки, будто пытаюсь его обезвредить.

Потому что если Самир сейчас решит вернуться в аптеку и «разобраться», то мне потом только на чёрном рынке смогут продать парацетамол.

Я уже живо представляю, как Барс наваливается на прилавок, сверлит взглядом фармацевта, а тот в слезах отползает к запасному выходу.

– Спасибо, – выдыхаю, всё ещё скомкано. – Правда. Всё… Просто идеально. Ты сделал всё правильно.

– Отлично, – бурчит он, хмурясь. – Надеюсь, этого хватит. Нет – сама пиздуй. Я такой ебалистикой заниматься больше не буду.

Самир хмурится, взгляд тяжёлый, острый. Брови сдвинуты, челюсть поджата.

Выглядит так, как будто его заставили участвовать в спектакле для доброй бабушки. Недовольный. Раздражённый. Вот-вот взорвётся от гнева.

Но я не боюсь.

Я уже начинаю видеть, что за всей этой грубостью прячется кто-то другой. Не добрый, нет. Но – настоящий.

Мужчина, который может. За которым можно спрятаться. Который не предаст.

Который втащит целый магазин аптечных запасов, просто чтобы мне не было больно.

– Последний вопрос, – прикусываю губу. – А гематоген кто решил, что нужен?

– Я, – бросает Самир, не моргая. – А хули? Кровь теряешь – значит, надо восполнять.

Сука. Нашёл, блядь, чем заниматься. Ебучий подгон из аптеки, нахуй. Принёс, как идиот. Ебать.

Скажи кому – засмеют. Нахуй пошлют. Тупо не поймут. Барс, мать его, аптечный курьер. Это же уже диагноз.

И самое поганое – я сам себя нахуй не понимаю.

С какого хуя я вообще туда отправился? Каким, блядь, образом в голове щёлкнуло?

Вместо того чтобы после ссоры поехать снимать пар со шлюхами – в аптеку попёрся.

Раздражение – как кислота. Жжёт, растекаясь по венам. Выжигает к херам всё, оставляя зуд под кожей.

Ебать. Заботу проявил. Нахера? Вот в чём вопросом. Не шарю, что в мозгу засбоило.

Пташка ёрзает на кровати, поджимает под себя ноги. Хлопает ресницами, внимательно смотря на меня.

Какого хуя такая довольная, а?

У меня внутри всё выворачивает. Дерёт, как ржавым крюком по нутру. Я должен был нахер её послать с её закидонами, а не сладости таскать.

Девчонка открывает упаковку гематогенки. Откусывает аккуратно, медленно жуёт.

– Ммм… – стонет она. – Как вкусненько. Спасибо.

– Довольна? – скалюсь. – Отлично. Надеюсь, дальше без ебучих истерик обойдёмся.

– Ой, а тебе не сказали? Я-то валерьянку попью. Но в аптеке должны были сказать… В таком состоянии меня вообще нельзя ни пугать, ни злить. Только заботиться. И жалеть.

И хлопает ресницами. Как наивная дурочка из рекламы. Как будто не она меня довела до точки, а я её обидел.

Сидит, невинная, вся такая воздушная, сука. Щёчки румяные, глаза блестят.

Это меня сейчас нахуй разводят? Или я окончательно ёбнулся?

Внутри жжёт. Хочется рявкнуть. Хочется… Хуй знает. Всё сразу. Потому что я не понимаю, что в ней бесит сильнее – эти ресницы или этот взгляд.

Или то, что я купился. И продолжаю. Смотрю. И не отвожу глаз.

Пиздец какой-то. Сомнение гложет крысой изнутри.

Чую – пиздёж. Не могу доказать, но нутро орёт. Разводят нахуй. По-женски.

Красиво так, что доказательств нет. И при этом ведь шарю, что подобного не прописывают.

Или…

– Не пизди, – цежу, прищурившись.

– Я серьёзно, – пожимает плечами. – Это предписание врачей, Самир. Ну, знаешь… Заботиться, опекать. Не рычать. Не зыркать зло. Чай готовить с лимончиком. Желательно не угрожать, не хватать за запястья, не приставать. А то гормоны буянят, всё расстраивает…

Я палю на неё. Не моргаю. Словно в параллельную реальность попал. Сомнение внутри херачит.

Блядь.

Ну наеб же, откровенный. Явно наваливает всякой херни.

Но смотрит так искренне. Её оливковые глаза распахнуты, смотрят честно-честно.

Пташка накручивает на палец рыжую прядь, взмахивает длинными ресницами. Губы свои ебучие выпячивает.

Как будто она одновременно и издевается, и не совсем врёт.

Сука. Да не могут ведь так пиздеть. Реально, блядь, вот это всё – по расписанию? Прописано? Одобрено министерством ебанутой нежности?

Внутри всё клокочет. То ли ржать охота, то ли рычать. Как будто кто-то взял и вывернул всё нутро.

– Так смотреть тоже нельзя, – фыркает она.

– Как, бля? – рычу.

– Как будто ты меня сверлишь взглядом. Сверлом туда-сюда.

– Я другим сверлом туда-сюда обычно, пташка.

– А? Что? О-о-о… Самир!

Она вскакивает на кровати, как ошпаренная. Лицо моментально краснеет. Щёки пылают, губы приоткрываются, глаза расширяются.

Такая обиженная, смущённая, всполошённая вся.

Её грудь вздымается от резких вдохов. Пыхтит, недовольно фыркает. И смотрит так обиженно-вызывающе, что в штанах всё крепнет.

Я ухмыляюсь. Это пиздец как сочно. Когда она краснеет. Когда смущается. Когда на секунду теряется.

По позвоночнику жаром идёт. Заводит. Дёргает внутри, желая давить сильнее. Доводить девчонку.

Получать её реакцию. Вкушать. Наслаждаться тем, как кожа на шее наливается красным. По цвету едва с волосами не сходится.

– Пошлить тоже нельзя, – бурчит она, надув губы.

– А вот щас точно пиздишь, – усмехаюсь.

– Нет. Просто всё равно зря. Ничего не будет. И… А ты когда там обратно в тюрьму?

Ебать. Как обухом по затылку. Сучка. Решила, что быстро от меня избавиться и спокойно жить будет?

Не. Нихера.

Такого счастья ей не привалит.

Я, вашу мать, в аптеку гонял. За это девчонке придётся расплачиваться со всех сторон.

– Прогоняешь, пташка? – цежу. – Не переживай. Встретиться нам ничто не помешает. Ничего не меняется.