– Не к тебе! Сюда. В это место. Самир, я так не могу больше. Это тюрьма. Здесь мне не по себе. Каждый раз, когда я захожу сюда, меня тошнит. И все эти люди… Охранники… Они смотрят. Они не просто смотрят, Самир, они… Пропитывают тебя этим взглядом. Как будто я не человек, а экспонат. Каждый раз, когда мы рядом, мне кажется, что за нами подглядывают.

Я сглатываю плотный ком, который с каждым словом лишь разрастается. Невыносимо сложно это говорить.

Я словно отрываю куски души, когда выкладываю всю правду. Но я больше не могу иначе.

– Мне страшно, что кто-то снова тронет, – шепчу я. – И да, ты защитишь. Ты убьёшь. Но это не нормально! Я не хочу, чтобы за право быть со мной, тебе приходилось кого-то почти убивать! Я не хочу этих свиданий с оглядкой на камеры, с участием Самойлова, который смотрит на нас, как на цирк!

Я рвано дышу, задыхаюсь. Воздух, кажется, заканчивается. Голова тяжелеет, в висках стучит.

Я опускаю голову, не в силах больше смотреть на мужчину. Страшно. Невыносимо страшно увидеть его реакцию.

Увидеть раздражение, злость, презрение к моей «слабости». Ведь он же здесь живёт. Для него это – дом, владения, зона контроля.

А для меня – кошмар, в котором единственный свет – это он.

– Я не смогу так, – я мотаю головой, и слезинка срывается с ресниц, оставляя на щеке мокрый, горячий след. – Самир, не смогу. Всю жизнь ездить в такие места. Видеть тебя только благодаря каким-то изощрениям.

Мысль о вечности таких свиданий, в этой серой, пахнущей тюрьмой клетке, сжимает горло тисками.

Это не жизнь. Это каторга для двоих.

И моя любовь – недостаточно прочный фундамент, чтобы выстроить на нём дом из решёток и унижений.

– Временная хуйня, – отрезает мужчина. – Дальше всё наладится.

– Наладится? Как? Ты ведь в любом случае будешь нарушать закон. Я буду! А я… Господи. Когда я писала на тебя заявление – я была другой. Совершенно другой, Самир. Я верила в то, что есть правила. Есть закон. Что он – как большая, надёжная стена, которая защищает маленьких и слабых от больших и сильных.

Кто я теперь? Та девушка, которая верила в справедливость, умерла в тот день, когда Булат похитил меня.

А кто родился вместо неё? Девушка, которая ворует минуты счастья в тюремной камере, которая целует бандита и шепчет ему о любви, пока его друзья-хакеры глушат камеры?

Которая боится не закона, а того, что её отнимут у этого бандита?

Мне это не нравится. Эта новая версия меня. Она сильнее, да. Смелее. Раскрытее в своей дикой, животной страсти.

Но она же грязнее. Она ходит по краю, по самой кромке, где стирается грань между «вынуждена» и «сама захотела».

– Я боюсь, – выдыхаю я. – Боюсь, что чтобы быть с тобой… Мне придётся стать совсем другой Эвелиной.

Я замолкаю, опустошённая. Вся моя душа, все мои страхи и противоречия – выложены перед ним.

Это хуже, чем признание в любви. Это признание в том, что я потерялась. И не знаю, хочу ли найти дорогу назад, если она ведёт прочь от него.

Но я больше не могу закрывать глаза на то, что происходит. Не могу знать, что каждый мой визит к нему – это пазл из нарушений, взяток и риска.

– Блядь, – тянет Самир после долгой паузы.

Подушечки его пальцев мягко давят мне под подбородок. Приподнимают мою голову, заставляя оторваться от созерцания моих собственных дрожащих колен и встретить его взгляд.

– Услышал, – кивает мужчина. – Доводы хуёвые и слабые…

– Барс!

– Но я их услышал и понял. Окей. Пару месяцев сможешь ещё потерпеть? Приглушишь свой моральный компас?

– Па… Пару месяцев?

Самир смотрит на моё растерянное лицо, и уголок его губ дёргается. Не в ухмылке. В чём-то другом.

В чём-то, что отдалённо напоминает… Обещание?

– Я скоро по УДО откинусь, пташка, – говорит он. – Таскаться ко мне не придётся. Будешь меня в нашей хате изводить.

Мир вокруг перестаёт существовать после слов Барса. Не просто замирает – он взрывается.

Тысячью разноцветных осколков, искрами, фейерверками, которые разлетаются в разные стороны, оставляя после себя только пустоту и оглушительную, звенящую тишину.

Жар ударяет в грудь. Растекается по венам, заполняет каждую клеточку тела, выжигая остатки страха, тревоги.

Всё внутри плавится, становится текучим, податливым, невероятно живым.

Мои губы сами собой разъезжаются в глупой улыбке. Словно из меня вынули все кости, и я превратилась в тёплый, податливый воск, который только и может, что таять под его словами.

«В нашей квартире». Это не просто квартира. Это… Будущее. Наше будущее. Обещание Самира, что у нас всё серьёзно.

Я начинаю ёрзать на холодном железном столе. Нога, обтянутая чулком, трётся о его бедро.

Голова кружится. Я буквально чувствую это вращение – медленное, пьянящее, как после хорошего вина.

– По УДО? – переспрашиваю я, и голос звучит хрипло, счастливо, недоверчиво. – Ты уверен, что всё будет? Если ты нарушишь что-то…

– Я ебать какой образцовый заключённый, – скалится Барс. – Ни одного замечания. Перевоспитался, бля.

Я качаю головой, усмехаясь. Образцовым Самира Тарнаева не назовёт даже его собственная мать, которую он, судя по рассказам, ненавидит.

Этот человек нарушает правила, как дышит. Он перекроил всю систему этой тюрьмы под себя, он водит за нос охрану.

Но в его голосе столько уверенности, столько этой звериной, непоколебимой веры в себя, что я понимаю: он сделает.

Он не обещает того, чего не сможет выполнить.

Ладони Самира сильнее сжимаются на моих бёдрах. Внизу живота отзывается томление – лёгкое, тягучее. Это не возбуждение в полную силу, а его предвестник, сладкая истома от осознания: он меня хочет.

И не просто сейчас, в этой камере. Он хочет меня везде. В своей жизни.

– Сомневаюсь, – цокаю я. – Но… Ты уверен? Обещаешь? Что не будет никаких проблем? Что ты сдержишься и выйдешь по УДО?

– Ясен хер, – кивает Барс. – Я не планирую здесь торчать. Дома дохуя поверхностей, на которых я тебя хочу разложить.

Стыд вспыхивает мгновенно, как спичка, брошенная в сухую траву. Щёки заливает густым, тяжёлым румянцем.

Жар сползает вниз, к груди, прячется под воротник разорванной блузки. Я сжимаю бёдра инстинктивно, и тут же чувствую, как пальцы мужчины вдавливаются ещё сильнее.

– Самир! – выдыхаю я, и это одновременно и возмущение, и мольба, и тихий, сдавленный смех. – Ты невыносимый. Я тут серьёзно, а ты…

Смущение сковывает горло, но внутри, под этим слоем краски и стыда, разгорается кое-что ещё.

Тёмное. Густое. Жадное.

Мысль о близости с Самиром больше не пугает. Она… Заводит. По-новому, глубоко, сладко.

Это уже не страх перед его напором. Это предвкушение. Желание, чтобы эти обещания стали реальностью.

– Пообещай мне, Самир, – прошу я хрипло. – Что ты не полезешь ещё в какой-то криминал. Что мне не придётся ждать тебя с другой отсидки.

– Слово даю, – кивает Самир. – Я скоро выйду, пташка. Сделаю всё, чтобы ты больше на свиданки в эту дыру не каталась.

И я верю.

Удивительно, как обернулась моя жизнь. Совсем недавно я боялась Барса. Ненавидела его.

А теперь… Теперь я сижу в его футболке на его диване в его – нашей – квартире. И отсчитываю дни.

Каждое утро я открываю глаза и первая мысль: сколько осталось?

Я скучаю. Невыносимо, сильно, до ломоты в груди. Это не просто тоска. Это боль, которая поселилась где-то под рёбрами и пульсирует в такт сердцу.

Я скучаю по его голосу – хриплому, вечно недовольному, но такому родному. По его рукам – тяжёлым, горячим, которые ложатся на мою талию и больше никуда не отпускают.

По его запаху – древесному, с нотками дыма и табака. По его глупым «пташкам» и злым «блядь».

Дышать иногда трудно, особенно вечерами, когда солнце садится и квартира погружается в невыносимо пустой полумрак.

Без Самира здесь слишком тихо. Слишком много пространства. Слишком много воздуха, который никто не разрезает своим присутствием.