Я тянусь к бокалу, делаю глоток. Сладкое вино чуть першит в горле, но я пытаюсь хоть как-то унять волнение.

– Я не душню, но… – выдыхаю я, проводя пальцем по ножке бокала. – Просто… Ведь тюрьмы не просто так созданы.

– Ага, – хмыкает Барс. – Погугли значение слова «душнила», пташка.

– Самир! Но ведь я права. Подобные места созданы для перевоспитания. Чтобы показать людям, что они поступили неправильно. Чтобы наказание стало сигналом: так – нельзя. Так больше не надо.

Я замолкаю. Потому что Барс молчит. Не ухмыляется. Не перебивает. Просто смотрит. Тяжело, пристально, с каким-то подспудным жаром. Будто рентгеном прожигает.

И от этого у меня пробегает дрожь. Я втягиваю носом воздух. Грудина болезненно ноет, будто там что-то лопается.

– Это всё хуйня, – вдруг выдаёт Барс. – Исправление, правила… Нихера так не работает.

– Но должно, – шепчу я, чуть подаваясь вперёд. – Самир, так не должно быть.

– Да похер всем на это «должно». Мир всегда жил по одному закону. Кто сильнее – тот и прав. Что в доисторические времена, что сейчас. Разница только в том, что сейчас вместо дубин и клыков – бабки. Или власть. Или связи. А лучше всё вместе.

– Но ведь законы не просто так придумали!

– Это сказочки, пташка. Для тех, кто наивен. Кто думает, что бумажка с печатью остановит нож. Или купюра уравняет шансы. Никогда не было равенства. Ни в чём. Есть сильные. Есть слабые. И кто-то всегда сверху.

Я сжимаюсь. Каждое его слово словно вырезано лезвием. Ровно. Чисто. По сердцу.

Мне неприятно это слышать. Я хочу верить в «сказки». Я должна верить в это. Потому что иначе…

Иначе в мире вообще нет надежды.

Возмущение щекочет нервы. Обиду хочется проглотить, но она застревает в горле.

– Ты пиздец какая наивная, – Барс щёлкает зажигалкой. – Но мне это даже нравится, пташка. Не меняйся.

– Ну спасибо за разрешение, – бурчу.

– Только перед тем как очередную херню творить во благо – ты сначала со мной посоветуйся.

– Зачем? Чтобы ты запретил?

– Чтобы я защиту организовал. А дальше – твори чё хочешь.

Почему-то от этого надменного разрешения нет совсем раздражения. Только теплота и радость.

Я будто глотаю солнце. Медленно, с опаской, но оно расползается внутри – золотыми языками по рёбрам, покалывая кожу, разливаясь по венам.

Я тянусь к бокалу, но пальцы предательски дрожат. В груди – суматоха. Бабочки вовсю крылышками машут.

– Ты... – выдыхаю, не в силах подобрать слово.

– Невыносимый? – усмехается Барс.

– Нет. Чудесный.

Мы быстро расправляемся с едой. Лёгкое тепло разливается по телу от вина – я сделала всего несколько глотков, но меня пробрала.

Кончики пальцев приятно покалывает, в животе то и дело пробегают ленивые волны тепла

Даже не замечаю, как мы с Самиром перебираемся на диван. Я укладываю голову на его плечо.

Ладонь Барса скользит по моему бедру. Медленно, лениво, как будто он и не прикасается вовсе, а рисует на мне узоры.

Лёгкая дрожь пробегает по позвоночнику. Сердце будто делает кувырок и падает куда-то в низ живота.

Тепло вспыхивает между бёдрами, тонкой искрой. Я не шевелюсь. Только дышу, чаще и чуть глубже.

Самир знает, что делает. И делает это намеренно. Медленно. Проверяя. Изучая.

– А если я как-то не приеду… – вырывается вдруг. – Твой страшный брат снова появится?

– Страшный брат? – Барс хмурится. – А, Булат? Не. Это была разовая акция. Подарок.

– Не смей меня называть подарком. Это ужасно. Где там моя лопатка?

Я делаю попытку подняться, шутливо, без особой силы, просто чтобы обозначить протест.

Но едва начинаю двигаться, как рука мужчины резко смыкается на моей талии. Сила в его пальцах хищная.

Самир тянет меня обратно, и я с тихим смешком падаю на него, грудью к его боку, волосы рассыпаются по его плечу.

Я приземляюсь бедро мужчины. И всё внутри будто шмякается следом. Словно я не просто упала – а рухнула в центр гравитации.

В животе – лёгкий горячий укол, расползающийся трепетом по всему телу.

– Не выёживайся, пташка, – шепчет Барс, и губы едва касаются моего виска.

– Самир, – стону. – Не дёргай так. Я вино разолью, и…

– Похуй. Изначально так должна была сидеть.

– Должна?!

– Я тебе свиданку организовал. Окстись, женщина, и прояви милосердие.

Я прячу улыбку за бокалом. Делаю глоток. Вино касается языка – сладкое, обволакивающее, как сироп из винограда, выдержанного в солнце.

Щека горит. Там, где чувствует ткань его футболки. Где ощущает, как с каждым его выдохом грудная клетка поднимается и опускается.

Его запах – древесный, плотный, со специями и каким-то тлеющим напряжением – въедается в меня.

– Я, между прочим, девушка, – шепчу, пряча дрожь в голосе.

– Ага. От слова дева, – хмыкает он. – Что мне охуеть как не нравится.

– А мне не нравится твоя обсессивная лексика. Но я ведь терплю. И вообще, на свиданиях принято говорить. О чём-то личном…

Самир медленно поворачивает голову. Лицо остаётся спокойным, но челюсть чуть сжимается. Пальцы на талии замирают.

Мол, остановись, девочка.

Мужчина смотрит так, как смотрят хищники, которые терпят – но в любой момент могут вцепиться в горло.

И почему-то это знание рождает под кожей вовсе не страх, а возбуждение. Как будто мне хочется, чтобы он нарушил это молчание.

Чтобы не выдержал. Чтобы дёрнул ближе.

Я понимаю, что Барс не хочет говорить о личном. Он замыкается каждый раз, когда разговор сбивается с безопасной дорожки флирта или шуток.

Но именно это и цепляет. Именно это – стена, за которой что-то настоящее. А я, как полная дура, хочу туда.

– Ты упоминал, что у тебя плохие отношения с братьями, – шепчу неловко. – Но не говорил почему.

– Упоминал? – хмурится он.– Это вряд ли. С кем обо мне базарила?

– Ни с кем! Это… Ты что-то такое бормотал, когда пьяным был…

Боже. Ну кто меня тянул? Что за язык без тормозов?! Если он не говорил… А я выдала…

Самойлову ведь вопросы задавала! Он мог сказать это, а я как дура соединила в голове свои домыслы и уверовала.

Ай, Лина, Лина… Надо молчать, когда мужчина с лицом дикого зверя тебе не говорит прямо.

Запускаю пальцы в короткую стрижку Барса. Медленно вожу подушечками по черепу. Чуть царапаю ногтями. Пытаюсь задобрить.

– Я просто хочу понять… – тяну медленно. – Почему твой брат привёз меня к тебе, если...

– Потому что меня по семейным делам прессовали, – отрезает Самир. – Я мог их сдать. Много чего знаю. За это бы всё, что захотел, получил бы. Но не стал.

– Даже несмотря на то, что у вас плохие отношения?

– Я могу быть хуевым братом, пташка. Но я не крыса. Своих никогда не подставлю.

Его голос ровный, почти спокойный, но под этой гладью стучит что-то твёрдое, не прогибающееся. Принцип.

Не лозунг и не поза – а внутренний каркас. То, на чём он стоит. Я чувствую это всей кожей, каждой дрожащей клеточкой.

Он может быть опасным, жестоким, страшным – но не предаст. Никогда. Даже если его разъедает злость. Даже если он прав.

И от этого у меня внутри что-то перекручивается. Медленно, болезненно, сладко. Потому что я верю ему. Потому что Самир – из тех, кто держит слово.

– Ты плохой брат? – я теряюсь, шепчу.

– Иногда я, – скалится Барс. – Иногда они. У нас никогда нормальных отношений не было. Они – сами по себе. Я – сам по себе.

– Но почему?

– Потому что моя мать – шалава, которая всем жизнь изговнила.

Я вздрагиваю. Слово режет по ушам. От жуткой, спокойной жёсткости, с которой мужчина это говорит.

– Не смотри так, пташка, – Барс качает головой. – Это правда. Нет ни одного человека, кто бы ей хоть за что-то благодарен был.

– Ну… Она родила тебя… – неуверенно говорю я.

– Меня? Ради тёплого места. Залетела от моего отца, влезла в его семью, как гнида в трещину. Жену его довела до нервного срыва, та ребёнка потеряла. И всё ради бабок. Поняла, пташка? Не любви. Не семьи. А чтобы колготки дорогие носить и духами обливаться. Бабки были смыслом. А я – способ их добыть. И, к слову, весьма хуевый.