Я хватаюсь за всё подряд, но ничего не помогает – руки скользят, ладони горят. Всё тело летает, как в стиральной машине.

Бах!

Выстрел. Потом ещё один. Металл визжит, пули царапают кузов, свистят рядом.

Слышу, как что-то стеклянное лопается, как водитель орёт, а рядом матерятся.

Несколько банд, погони, выстрелы – а я, как дурочка, в центре всего этого месива.

Можно остановочку, пожалуйста? Я быстро выскочу!

Всё тело дрожит, дыхание рвётся. Губы сухие, руки онемели. Всё кружится, стучит, звенит.

Амбал снова тянется ко мне. Я вижу, как его рука летит, огромная, грязная, и от страха просто действую.

Скольжу по полу, ударяю его коленом – бах! Он орёт, сжимает ногу, и фургон снова подбрасывает нас обоих.

Он ругается, падает вперёд, упирается ладонью в стену, чтобы не рухнуть. Я вижу, как пот по его шее скатывается, слышу хриплое дыхание.

Меня пробивает дрожь. Я прижимаюсь к полу, тело ломит от каждого рывка машины.

Амбал снова тянется ко мне, и я действую, даже не успев подумать. Инстинкт. Чистая паника.

Рука сама срывает с шеи шарфик – и я, не прицеливаясь, со всей силы бросаю ему в лицо.

– Ах ты ж, блядь! – взвывает он, схватываясь за щёку.

Фургон подпрыгивает, нас обоих швыряет в стороны, но его голос всё равно перекрывает гул мотора.

– Пизда тебе, сука! Слышишь?! Я тебя щас!

Он сипит, матерится, а я сжимаюсь в комок, прижимаюсь к стенке. Сердце колотится так, будто сейчас выпрыгнет.

Я дрожу вся – от ужаса, от адреналина, от того, что не понимаю, что сделала.

Он шипит, сгибаясь, держится за лицо, стонет, злобно сплёвывает. А я таращусь на него в шоке.

Подумаешь, шарфиком ударила! Чего так взвыл-то? Это ж не кирпич!

И тут доходит.

Ой.

На шарфике же была брошка Марго. Та самая, остренькая, с тяжёлым металлическим цветком.

Я машинально моргаю, глаза расширяются. Он убирает ладонь, и я вижу – кровь. Царапины от брошки на щеке и возле глаза, тонкие, но длинные, будто кошка с ножами в лапах прошлась.

Упс?

Амбал поднимает на меня взгляд. Тяжёлый, тёмный, звериный. И этого взгляда достаточно, чтобы по позвоночнику побежали мурашки.

Он двигается вперёд, я пячусь. Паника взрывается внутри. Хочется кричать, но голос застрял где-то между ртом и сердцем.

Зато водитель орёт матом во всё горло, выкручивает руль – и нас всех швыряет из стороны в сторону.

Я даже боли не чувствую – всё тонет в адреналине.

Мотор ревёт на пределе, а снаружи – визг шин, хлопки выстрелов, рваный вой сирен или ветра, я уже не понимаю.

Перед глазами мелькает всё, как в замедленном фильме.

– Убью суку, – рычит амбал.

И я снова действую, не думая. Просто инстинкт. Шарфик – мой верный боевой товарищ.

Я снова замахиваюсь и со всей силы луплю им по его лицу. Тот орёт, стонет, отшатывается, прикрываясь руками.

– Да что ж ты за демон мелкий! – сипит он, матерясь.

Мозг отключён, остались только рефлексы. Второй амбал делает шаг в мою сторону – и я, не раздумывая, сдёргиваю ботинок с ноги.

Больно, неудобно, но в тот момент это кажется идеальным оружием.

– Получай! – вырывается у меня, и я с размаху кидаю ботинок.

Бах! Подошвой прямо в лоб. Чисто, чётко, как по учебнику.

Мужчина отшатывается, морщится, а потом с размаху налетает спиной на кресло водителя.

– Ты чё творишь, придурок?! – орёт водитель, фургон снова дёргается, нас всех кидает на пол.

Руки дрожат, но внутри просыпается что-то дикое. Страх всё ещё там, под кожей, но поверх него – истерическое, кровожадное желание бороться.

Я подскакиваю на ноги, но меня тут же косит в сторону. Фургон снова дёргается, будто бешеная лошадь.

Локоть бьётся о металл – резкая, острая боль, как удар током, от локтя до плеча.

Я шиплю, сжимаюсь, прижимаю руку к груди, но не успеваю даже выругаться.

В глазах всё плывёт, но я всё же вижу. В боковом окошке мелькает картинка – и у меня холод в животе.

Мы не по дороге едем. Мы с дороги летим!

Фургон пробивает какое-то ограждение – грохот металла, искры, визг.

Боже!

Мне конец!

Ярость горит в груди, как керосин. Кислота кипит в венах: каждый удар сердца – пульсирующая волна этого жара, от неё немеют пальцы, трясутся кулаки.

Хочется рвать, ломать, крошить всё, что попадается на пути. Хочется найти того кто вздумал так со мной шутить и показать ему, что такое окончательная расплата.

Я вижу чёрно-красный кадр в голове: птичка в чьих-то руках, тени чужих лиц, их уверенность.

Захотели выбить себе условие? Они выбьют себе место на кладбище, вот что я им выторгую.

Никаких переговоров, никаких компромиссов. Те, кто ставит условия мне – умирают.

Были те суки, которые вначали сомневались. Проверяли. В нашем мире одной фамилии недостаточно.

Мне пришлось кровью и болью доказывать своё место. Ставить на колени других, показывая, кто здесь всем рулит.

А теперь какие-то бляди решили, что могут меня прижать? Нет,

Внутри меня всё кислотой бурлит: планы, имена, лица. Кто бы ни забрал пташку – он заплатит.

Кислота в венах не перестаёт пузыриться.

Хорошо, что Бахтияр получил СМС с сообщением, что пташку забрали после заседания.

Иначе я бы там всех нахуй разнёс: за шкирку судью в стол, чтобы подписал мне отгул.

Но я теперь свободен. Три дня. Законно – «посещение родственника», формальность; по сути – три дня, чтобы прийти в дом к тем, кто решил меня наебать, и показать им, что значит выбирать не то время и не ту цель.

Меня херачит. Не просто злость – это как вулкан под кожей: каждый нерв горит, каждая клетка трясётся.

Садясь за руль, чувствую, как рука схватывает баранку, как вены на шее напрягаются, как в горле садится стальной ком.

Я газую. Стрелки на тахометре прыгают. Асфальт под колёсами льнёт, город дробится на полосы и свет.

Я чувствую, как внутри масло кипит – не жар, а жидкая, прозрачная ярость.

Они считали, что мир разделён на правила, где можно торговать судьбами; я покажу им, какие правила настоящие.

Машина летит, я жму газ ещё сильнее, и кажется, что город дробится на мелкие куски.

Заезжаю в нужный двор. Я резко вжимаю тормоз – и тачку крутит, разворачивая. Мир смещается, как кадр, когда фильм резко перематывают.

Выпрыгиваю из машины, почти не чувствуя земли под ногами. Двое моих людей стоят уже у подъезда – те, кто должны были держать её, те, кто упустил.

– Барс! – один из них выскакивает передо мной. – Послушай, мы следили за ней, всё было под контролем…

Рука сама отводится назад, и я бью. Кулак врезается в скулу охранника. Тот взвизгивает, лицо его искажается.

– Говори, – рявкаю, повернувшись к другому. – Как это произошло?

– Она попыталась убежать от нас, – говорит он. – Бросились за ней, но на повороте её перехватили. Засунули в фургон.

– Дальше. Быстрый, блядь, отчёт!

– Мы пытались догнать. Стреляли, но не помогло. Они оторвались. Потеряли след. Три группы сейчас прочёсывают всё вокруг. Ищут. Найдём, Барс. Найдём.

– Лучше бы вам, блядь, найти!

Сердце внутри – как горн, раскалённый; кровь во мне кипит, как кислота на сковороде.

Я стою и чувствую, как ярость ползёт по венам полосами, как зуд, как беспокойство, которое не гасится ничем, кроме действия.

Хочется взять кого-то и разорвать, чтобы выплеснуть этот адреналин, чтобы разрядить напряжение – удар, размах руки, хруст – и хоть какая-то часть внутреннего напряжения ушла.

– Барс, – внезапно тянет один из охранников. – Слушай…

– Завали нахуй, – отсекаю. – Сейчас ты пиздец злишь меня.

– Мы нашли её. Точнее… Она – нас.

Я разворачиваюсь молнией. И вижу пташку, которая как раз заходит во двор.

Рыжие волосы растрёпаны, из прядей торчат ветки во все стороны. Пташка прихрамывает на одну ногу, но тут же понимаю – она в одном ботинке идёт.