— Придётся кому-то — прыгать.

Аудитория застыла. Словно все вдохнули — и не выдохнули. Надя побледнела, в уголках её рта дернулось что-то нервное. Макар продолжал смотреть на неё, молча, спокойно, будто давал возможность подумать. Девчонки за её спиной попятились, чуть спрятавшись за спины одногруппников.

Полина наклонилась, подняла тетрадь сама, сдула с неё пылинку и села ровно, будто ничего не произошло.

А Надя медленно опустила взгляд, будто впервые заметила, насколько пыльный пол в аудитории. Староста заморгала, натянуто усмехнулась, будто надеялась, что так удастся стереть напряжение, повисшее в воздухе. Голос её дрожал, но она старалась говорить бодро, как ни в чём не бывало:

— Я... вообще-то хотела напомнить, что в пятницу будет вечеринка первокурсников в «Арене». Надо сдать по тысяче рублей...

Макар медленно шагнул вперёд, сокращая и без того короткое расстояние. Он навис над Надей, словно тень, и даже не повысив голоса, произнёс с ледяной ясностью:

— Ты что-то не поняла. Но я великодушный. Дам второй шанс.

В аудитории снова стало не по себе. Шум стих, как будто звук выдернули из пространства. Надя судорожно сглотнула, отступая чуть назад, словно пытаясь стать меньше, спрятать взгляд.

— Я сдам... — выдавила она сдавленно. — За тебя и... Полину.

Макар чуть склонил голову, в уголке губ появилась ухмылка. Он протянул с ленивым удовлетворением:

— Умница.

Но в его интонации было что-то такое, от чего по коже пробежал холодок. Это «умница» прозвучало не как похвала, а как предупреждение. Как метка.

— Вечеринка... — торопливо добавила Надя, пятясь. — Вечеринка в эту пятницу. Билеты принесу сегодня...

— А теперь пошла отсюда, — коротко бросил Макар.

Словно по команде, Надя и её подружки метнулись к передним рядам, будто там, среди парт, было безопаснее.

Макар взял сумку Полины, повесил её на спинку стула аккуратно, почти по-хозяйски, и плюхнулся рядом, откинувшись назад и закинув одну ногу на другую.

— Не благодари, — лениво сказал он, не глядя на девушку.

— И не собиралась, — тут же ответила Полина, ни на секунду не отводя взгляда.

На их лицах промелькнули одинаково дерзкие тени улыбок. И каждый из них был по-своему упрям. Макар сидел расслабленно, чуть откинувшись назад, и, не глядя на Полину, спокойно произнёс:

— Ты пойдёшь со мной на вечеринку.

Полина, всё ещё перелистывая тетрадь, не поднимая глаз, холодно отрезала:

— Даже не подумаю.

Он чуть повернул голову в её сторону. Черты его лица потемнели, улыбка исчезла, голос стал ниже:

— Придётся. Не забывай, как это бывает, когда ты мне перечишь.

Полина резко захлопнула тетрадь и с грохотом отложила её на край парты.

— Я тебе не подчиняюсь. И больше не позволю себя кошмарить. Это тебе не Тамбов.

Между ними повисло напряжённое молчание, только сквозь приоткрытое окно в аудиторию доносился шум студенческих голосов из коридора. В этот момент прозвенел звонок, возвещая начало пары.

Вошёл Тимофей Эдуардович — высокий, сухощавый, с растрепанными кудрями и в вечно мятом пиджаке, будто вынырнувший из XIX века. Он поздоровался, поставил кружку с чаем на кафедру и начал лекцию в своей привычной, мягкой манере:

— Дорогие мои, сегодня мы с вами поговорим о Пушкине — не как об иконе, а как о человеке, влюблённом, дерзком, ищущем. Вы ведь замечали, как в его стихах всегда звучит свобода?

Макар молчал, уставившись вперёд. Потом, едва слышно, почти шёпотом произнёс:

— Ты должна пойти. Только я смогу за тобой присмотреть. Без меня ты не справишься.

Полина медленно повернулась к нему, и в её взгляде было столько ярости и обиды, что казалось, воздух между ними стал плотнее.

— Я справлялась до тебя. И справлюсь после. Ты — не мой охранник, не мой бог и не мой хозяин. Тебе не получится давить на меня также, как это было в Тамбове. Понял?

Макар не ответил. Он смотрел на доску, где Тимофей Эдуардович что-то уже писал мелом, но казался далеким от происходящего в классе. Полина отвернулась. Руки её дрожали, но она держалась прямо. И впервые за долгое время чувствовала себя — свободной.

Внезапно Макар как-то тяжело, по-взрослому вздохнул, будто старик, уставший от мира, и молча поднялся из-за парты. Его движение было плавным, решительным. Он обошёл стол и без предупреждения подхватил Полину, словно она была легкой спортивной сумкой, аккуратно, но без лишней нежности, закинул её себе на плечо. Её длинные волосы рассыпались по его спине, рука невольно ударилась о край парты, но боли она почти не почувствовала.

— Ты с ума сошёл, — без злости сказала Полина, обращаясь скорее к потолку, чем к нему.

Он не ответил. Просто пошёл вперёд, шаг за шагом, уверенно, будто знал маршрут с закрытыми глазами. Тимофей Эдуардович продолжал лекцию, с воодушевлением рассуждая о трагической поэме «Медный всадник». Никто из студентов даже не обернулся — будто всё это происходило в другом измерении, будто Макара с Полиной здесь и не было вовсе.

Коридоры были пустынны, лишь где-то вдали скрипнули двери и загудела уборочная тележка. Под подошвами Макара глухо гулко отдавались шаги. Полина не сопротивлялась — не потому, что была согласна, а потому, что устала бороться. Да и смысла не было. Всё происходящее казалось почти сюрреалистичным, как сцена из сна.

Он шёл уверенно, выруливая мимо аудиторий, мимо гардероба и стеклянных дверей в фойе, и вот уже улица, солнце, пыльная дорожка. Осенний воздух пах нагретым асфальтом, цветущим кустарником и вымокшей землёй от недавно прошедшего дождя. Университет остался позади, их поглотил парк с высокими стволами и тенистыми аллеями.

Полина чуть пошевелилась, чтобы устроиться поудобнее — висеть на плече было нелепо и неприятно, но не больно. Она уже не думала о людях, не думала о странности момента. Её взгляд зацепился за старое дерево с покатыми ветвями и крупными листьями. Черешня. Точно. Она вспомнила — в самом углу, у покосившегося забора росло дерево, которое летом всегда щедро наливалось алой, сочной ягодой.

«Если он ещё немного меня поносит, — подумала Полина, — то я смогу дотянуться и сорвать парочку…»

Мысль была странно уютной, как внезапное воспоминание о детстве. Не было страха. Только лёгкая, тягучая усталость и ощущение, будто что-то меняется. Внутри. Вокруг. Навсегда.

Макар молча дошёл до черешни и, не спрашивая разрешения, ловко поднял Полину с плеча, как пушинку, и посадил её на толстую, мощную ветку. Она была достаточно широкой и устойчивой, чтобы сидеть, но находилась слишком высоко, чтобы легко спрыгнуть. Девушка нахмурилась, поправляя ремень на джинсах и стараясь не показать, что ей немного страшно.

— Почему ты так себя ведёшь со мной? — наконец спросил он, глядя снизу вверх. В его голосе звучало что-то усталое, не злобное — может, даже почти растерянное.

Полина скрестила руки на груди и, свесив ногу, чуть язвительно ответила:

— Тот же вопрос я могу задать тебе. Может, сам объяснишь?

Макар насупился, моргнул как-то по-детски обиженно и сказал:

— Я нормально себя веду. Ты сама странная какая-то.

Полина дернулась, будто у неё внутри кто-то щёлкнул пружину.

— Нормально? — она вскинула брови. — А как ты в Тамбове за мной таскался, помнишь? Пугал, за косичку дёргал. То тетрадь отберёшь, то книжки раскидаешь. Всё в порядке, да?

Её голос был резкий, но не сломанный. В нём звучала обида, скопившаяся за несколько лет. Руки дрожали, но она не сводила с него взгляда. Больше не боялась. Не хотела бояться.

— Я не та забитая мышка, которой была. И не собираюсь больше позволять никому собой помыкать.

Макар смотрел на неё молча. Глаза его были прищурены, губы сжаты. А потом вдруг усмехнулся, коротко, хрипло, будто не поверил. Подошёл ближе, снова обхватил Полину за талию и, прежде чем она успела возразить, легко поднял на плечо. Подпрыгнул, делая вид, что несёт её куда-то в закат.