— Ты знаешь, — сказала она, чуть улыбаясь, когда они свернули к парку, — я ведь реально думала, что схожу с ума от любви. А ты… ты как-то всё расставил по местам. Будто вынул из меня это… липкое, глупое, беспомощное. Спасибо, — она посмотрела на Черепа искоса, не с флиртом, но с признательностью.

— Я просто говорил, — отозвался он, пожал плечами. — Иногда нужно, чтобы кто-то просто спокойно говорил, пока ты сам себя не услышишь.

Они шли по парковой аллее, шурша листвой, когда внезапно из другой стороны скамей загремел быстрый шаг. Артём. Он прошёл мимо, почти бегом, с поникшими плечами, как будто сам себя не видел. Лицо его было перекошено — не злобой, а каким-то внутренним срывом.

— Вот те раз… — протянула Регина с иронией, провожая его взглядом. — Опять, что ли, Полина его послала? Или это просто такая осенняя модная меланхолия у манипуляторов?

— Полина сейчас дома, — сказал Череп, нахмурившись. — Или… должна быть.

— Ну да. Лежит себе, пьёт чай с малиной и жаропонижающее, смотрит «Гордость и предубеждение»… — начала было Регина, но не договорила.

Парк вдруг разорвал нечеловеческий крик — хриплый, сырой, полный ужаса и боли. Крик, от которого мороз мгновенно пробежал по спине. И этот крик разом стёр лёгкость с их лиц.

Они переглянулись.

— Полина… — выдохнул Череп. В его голосе не было сомнений.

Регина побледнела. Улыбка стерлась с её лица.

— Но… она же… она должна быть в общаге…

— Нет, — коротко бросил Череп и уже сорвался с места, бегом, туда, откуда доносился крик, разрывающий вечер.

Серый вечер медленно обволакивал город, небо нависло низко, как мокрое шерстяное одеяло. Воздух пах дождём и опавшей листвой. Череп бежал, не чувствуя себя, не замечая, как пальцы сводит от холода, как сбивается дыхание. Его тяжёлые армейские ботинки грохотали по мокрому асфальту, брызги летели во все стороны, прилипая к штанинам. С каждой секундой тревога сжималась внутри крепче, превращаясь в панический ком.

И когда он свернул к озеру, сердце ухнуло в пятки.

На фоне неподвижной серой воды, размыто отражающей скрюченные ветки деревьев, барахталась фигура — чёрная, хрупкая, утопающая в собственном беспомощии. Полина.

Она была слишком близко к берегу, но не могла выбраться. Вода тянула назад, будто липкое болотное варево. Она цеплялась за корни, соскальзывала, теряла силы. Её волосы прилипли к лицу, губы посинели, глаза — широко распахнутые — смотрели в пустоту. Слёзы или капли воды струились по щекам, но в этом взгляде уже не было страха. Только отчаяние и тишина.

Череп сорвал с себя плащ, он мягко упал на мокрую траву. Следом — свитер, оставляя парня в тонкой футболке. Лёд ударил в грудь, когда он вошёл в озеро. От холода перехватило дыхание, но он рванулся вперёд, с силой, будто хотел разорвать воду.

Полина не закричала, не взвизгнула, когда он подплыл — только дернулась еле заметно. Череп мягко, но крепко обхватил её под руки, прижал к себе.

— Полина… тсс… всё нормально… я с тобой… сейчас… сейчас вытащу.

Она слабо кивнула, но была слишком обессилена, чтобы говорить.

Череп изо всех сил напряг мышцы, оттолкнулся ногами от дна и, борясь с течением, выволок девушку на берег. Трава прилипала к мокрой одежде, руки дрожали, как в лихорадке. Полина рухнула на бок, глаза закрылись, тело выгнулось — её начало сводить. Судороги прокатывались по ней волнами, она вскрикивала в полголоса, словно боясь быть услышанной. Губы искривились в беззвучной мольбе.

Регина подоспела с другой стороны, в одной руке — свитер и плащ Черепа, в другой — смартфон. Она кричала в трубку, голос срывался от волнения:

— Срочно! Озеро в Ботаническом саду! Да, девушка в воде, температура, судороги, сознание теряет! Приезжайте! Пожалуйста!

Полина, дрожа, прошептала:

— Но… но у меня… мышцы… свело…

Слова распадались, становясь обрывками, и она снова теряла сознание, проваливаясь в беспамятство, как в ту же воду. Череп, весь синий от холода, зуб на зуб не попадал, но не отвёл ни взгляда, ни рук. Он натянул на неё сначала свитер, потом — дрожащими пальцами — плащ, закутал, как мог, подоткнул рукава под ноги, словно боялся, что холод вновь заберёт её.

А потом поднял на руки.

Она была лёгкой, как обморок. Мокрые волосы прилипли к его шее, кожа её обжигала, будто под ней горел жар. Он прижал её к груди, чуть уткнувшись носом в висок — чтобы чувствовать, дышит ли.

— Я с тобой… я рядом… потерпи, девочка… — бормотал он, чувствуя, как трясутся ноги, но всё равно шёл.

Регина бежала рядом, постоянно озираясь, в её лице застыла тревога, и где-то впереди, за изгибом аллеи, наконец показался мигающий проблесковый маячок.

Скорая. Спасение. Жизнь.

Медик, приняв Полину на руки у самого входа в парк, вдруг нахмурился. Он быстро просканировал взглядом её бледное лицо, приложил пальцы к шее, потом к запястью, и тут же крикнул водителю:

— На каталку! Быстро! Оформим по пути! У неё возможный гипотермический шок. Переохлаждение — срочно в реанимацию!

Регина, бледная как мел, едва поспевая за движением, решительно сказала:

— Я с ней. Позвоню, как только что-то узнаем.

Не дожидаясь разрешения, она юркнула в машину и захлопнула за собой дверцу. Череп ещё успел заглянуть внутрь — взгляд Полины был мутным, где-то между сном и беспамятством. Машина завыла сиреной, замигала синим светом и, взвизгнув колёсами, понеслась прочь по мокрому асфальту.

Оставшись на опустевшей дорожке, Череп невольно поёжился. Мокрые джинсы прилипли к ногам, промокли до последней нитки, пальцы свело от холода. Череп стоял у аллеи, хрипло дыша, с трясущимися руками и гудящими ушами, пока тень от фар не исчезла за поворотом. Холод пробирал до костей. Он судорожно провёл рукой по мокрым волосам, откидывая их со лба, и только теперь почувствовал, как сильно дрожит его тело — не от страха, не от усталости, а от леденящего холода и свинцовой тревоги, которая всё сильнее сжимала грудную клетку.

Сжав кулаки, он резко развернулся и побежал. Его ботинки громко хлопали по влажному асфальту. По дороге он дрожащими руками достал телефон, проклиная медлительность сенсора, мокрые пальцы, свою забывчивость. Он уже набирал номер Макара, когда заметил высокую фигуру, выходящую из главного корпуса университета.

Макар. Ветер растрепал его волосы, руки были в карманах, лицо хмурое — но стоило ему заметить Черепа, он сразу остановился. Его взгляд скользнул по другу, остановился на обнажённой груди, на потёртом свитере в его руках, на синих губах и перекошенном лице. Вопросы отпали сами собой.

— Держи, — коротко бросил Макар и стянул с себя толстовку. Под ней осталась только чёрная футболка, уже впитывающая пронизывающий октябрьский ветер.

Череп с благодарностью натянул вещь через голову, по-прежнему тяжело дыша, прижимая свитер к себе, будто пытался согреть не только тело, но и внутренности, промёрзшие до самого сердца.

— Полина, — начал он хрипло. — В Ботсаду… Упала в озеро… Её скрутило, судороги, она не могла выбраться… Я прыгнул, вытащил… Скорая приехала. Врач сразу сказал — шок, переохлаждение, судорожный синдром, реанимация. Увезли только что. Регина поехала с ней.

Последние слова прозвучали на выдохе, как будто они вышибли из него воздух. Макар молчал. Лицо его оставалось неподвижным, но губы чуть дрогнули. Он будто застыл — на секунду, на две — а потом резко шагнул мимо, плечом задевая Черепа.

— В какую больницу? — спросил Макар, остановившись так резко, что Череп чуть не врезался в него.

Голос Макара был глухим, сдержанным, но за этой наружной спокойностью бушевал ураган.

— Не знаю, — ответил Череп, тяжело выдыхая. — Регина сказала, как приедут — напишет. Тогда и решим. Сейчас просто надо ждать. И… возможно, отвезти ей сухие вещи.

Макар сжал челюсть, едва заметно кивнул и, не проронив ни слова, пошёл рядом. Они прошли через двор, не обменявшись ни фразой, не взглянув друг на друга — просто шли, будто связаны одной тревогой. В общежитии Череп первым поднялся в комнату. Измученное тело словно налилось свинцом. Он скинул мокрую одежду, наскоро растёрся полотенцем и натянул сухие джинсы и худи. Макар молча протянул ему кружку с горячим чаем, сам стоя у окна, наблюдая, как осенние капли тихо стучат по стеклу.