Череп молчал, но его рука сжала её плечо чуть крепче, будто говоря: «Я здесь». И этого было достаточно.

— Хочешь знать, что сегодня наплёл Артём? — спросил Череп, не глядя на Регину. Его голос был сухим, сдержанным, но в нём дрожала недосказанная злость.

— Говорил, будто Полина играла чувствами — и его, и Макара. Мол, подавала сигналы, держала обоих на поводке. А ещё, что она тебя подставила специально. Ради каких-то своих целей. Вроде как втянула в профком не просто так...

Регина резко вскинула голову, как от пощёчины. Её глаза вспыхнули возмущением, сквозь дождь и темноту прорываясь уверенностью.

— Это ложь! — отчеканила она твёрдо, с какой-то новой, взрослой силой. — Полина не такая. Я сама всё просила, сама хотела. Она… Она просто была рядом.

Череп кивнул медленно.

— Я так и думал, — пробормотал он себе под нос.

В этот момент завибрировал его смартфон. Он глянул на экран и ответил.

— Да, Макар?

— Полина так и не вернулась в общагу, — донёсся голос, напряжённый, будто натянутый канат.

— Ну что за день такой, а? — вскинул голову к небу Череп, словно упрекая вселенную. Потом тяжело выдохнул: — Мы с Региной скоро вернёмся.

И отключился. Он перевёл взгляд на Регину.

— Позвони ей. Нужно понять, где она, всё ли в порядке.

Регина кивнула, разблокировала телефон и нажала на контакт. Гудки тянулись долго, холодно. Наконец, в трубке щёлкнуло соединение, и донёсся голос — хриплый, будто от человека, стоящего на грани.

— Ты в общаге? — спросила Регина, чувствуя, как что-то внутри сжимается от этого звука.

— Мы с Черепом возвращаемся, а ты? Ты где? — продолжила она.

На том конце тишина длилась чуть дольше обычного.

— Аптека… таблетки… — пробормотала Полина и резко отключилась.

Регина не сразу опустила руку с телефоном. Потом медленно убрала его в карман и покачала головой.

— А вот это — ложь, — сказала она сухо. Ни удивления, ни гнева. Лишь усталое понимание.

Череп смотрел на неё, но не перебил.

— И я даже знаю, откуда у неё ниточки растут, — добавил Череп, глядя вперёд, в темноту улицы, будто пытаясь разглядеть невидимые связи, ведущие к сердцу этой запутанной истории.

***

Полина не знала, сколько просидела на холодной земле. Время будто расплылось, растворилось между мокрыми от дождя коленями и ноющим телом. Слёзы высохли, оставив после себя сухое жжение в глазах и солёный привкус на губах. Тело дрожало, не от холода — от внутреннего опустошения. Всё стало каким-то далёким, неважным. Даже боль в горле, казавшаяся расплавленным гвоздём, вонзившимся в гортань, казалась теперь чем-то посторонним.

Наконец она поднялась. Одежда липла к коже, кроссовки хлюпали водой. Каждый шаг давался с трудом — ноги путались, как у куклы с разбалансированным механизмом. Голова была чугунной, тяжёлой, будто внутри неё пульсировал собственный, разогретый до красна котёл. Но она всё равно шла. Обратно в общежитие. Без цели, без смысла. Просто потому что идти куда-то было легче, чем стоять.

Из-за гаражей вынырнула чья-то тень. Большая, резкая, перекрывшая свет фонаря. Полина не вздрогнула. Не ускорила шаг. Даже не испугалась. Всё равно.

Но следом прогремел голос, хриплый от злости и тревоги:

— Тебя где носит?! Живо домой!

Макар резко шагнул к ней, протягивая руку — пальцы дрожали, будто от злости, будто от страха. Полина остановилась. Посмотрела на него. Долго. И шагнула назад.

— Оставь меня, — произнесла она тихо, ровно, как заученную фразу. Глаза были стеклянные, голос лишённый всего — эмоций, теплоты, даже жизни.

Макар замер.

— Кнопка... Что происходит? Ты же с температурой ходишь... Ты в бреду, да? Идём, вместе посидим и…

— Просто оставь меня, — пробормотала Полина. — Нет никаких «нас».

Она прошла мимо, медленно, словно во сне. Ни взгляда назад, ни дрожи в голосе. Как сомнамбула, ведомая только внутренним инстинктом — дойти, не упасть, не кричать.

А за спиной, под дождём, остался Макар — мокрый, сбитый с толку, и так и не коснувшейся её плеча, но будто уничтоживший её душу.

Общежитие словно вымерло. Стены, еще накануне наполненные гулом голосов, хлопаньем дверей, топотом по коридорам, теперь дышали тишиной. Ушёл карантин, а вместе с ним — студенты. Кто торопливо побежал на пары, кто выскользнул в город, кто затерялся в кафе и аудиториях. Словно вся юность высыпала наружу, и лишь в одной комнате осталась одна душа — тихая, горячая, измотанная Полина.

Она лежала на своей кровати, не в силах даже пошевелиться. Одеяло, сбившееся в ногах, не грело. Волосы спутались, прилипали к вспотевшему лбу. Простыня под ней была влажной — то ли от жара, то ли от слёз, то ли от бессилия, уже не разобрать.

Глаза Полины смотрели в потолок, но не видели его. Мысли бродили по кругу, словно заблудившиеся в дыму, и каждая из них колола, как стекло под кожей. Горло саднило так, будто она наглоталась колючей пыли. В груди хрипело, дыхание давалось с трудом. Кажется, она болела не просто телом — болела душой.

Время тянулось вязко, как патока. Комната будто растянулась и стала бесконечной. Снаружи в коридоре послышались шаги. Потом — ключ в замке. Дверь тихо приоткрылась, впуская слабый свет ламп. На пороге появилась Регина — в мокром пальто, волосы растрёпаны, глаза уставшие, но живые. За ней — Денис, крепко сжимавший в руках бутылку воды и пакет с аптеки.

— Поля... — позвала Регина, снимая ботинки.

Полина чуть повернула голову, словно с трудом отозвалась на своё имя.

— Всё в порядке, — прохрипела она. — Не переживайте.

— Да что ты говоришь... — буркнул Денис, подойдя к кровати и поставив бутылку на тумбочку. Он хотел взять её за руку, но остановился, глядя на бледное, лихорадочное лицо.

Регина села на краешек кровати напротив, склонилась к подруге. Слов было не нужно. Но вдруг — громкий, отчётливый стук в дверь. Один, второй. Регина вскочила, подошла. За дверью стоял Макар. Взволнованный, с порывисто вздымающейся грудью. Он бросил короткий взгляд на Регину, но сразу же переключился на кровать, где лежала та, что была ему когда-то ближе всего.

— Полина, — тихо, но твёрдо произнёс он.

Она приподнялась на локтях, словно с усилием, посмотрела на него. В глазах не было ни тепла, ни злости. Только усталость и туман.

— Уходи, — сказала глухо. — Я не хочу тебя видеть.

Макар вздрогнул. Но не стал задавать вопросов, не стал оправдываться. Он только медленно кивнул, как будто принимая её боль, как свою.

— Я подожду. Пока ты поправишься и тогда поговорим, — произнёс спокойно и шагнул назад.

Регина провожала его взглядом. Дверь закрылась, и снова наступила тишина. Только тиканье дешёвых часов над зеркалом и тяжёлое дыхание Полины. Она отвернулась к стене, укрывшись одеялом до самого подбородка. Слёзы больше не лились — они закончились.

А Денис, стоя у окна, слабо покачал головой и шепнул Регине:

— Я не узнаю её... будто вся сгорела изнутри.

Регина металась по комнате, стараясь хоть чем-то облегчить состояние Полины: поправляла подушку, ставила рядом с кроватью стакан воды, что-то шептала, пытаясь приободрить, но её голос то и дело срывался на вздохи. Денис молча разложил лекарства на тумбочке, заглянул в аптечку, потом в холодильник — всё как-то машинально, будто это могло хоть как-то помочь. Но от бессилия в его плечах нарастало напряжение, как будто он носил на себе груз, слишком неподъёмный для обычного студента.

— Мы скоро вернёмся, — пообещала Регина, застёгивая куртку. — Ты только лежи, ладно? Пожалуйста.

— Всё в порядке, — в который раз глухо повторила Полина, даже не оборачиваясь.

Дверь за ними закрылась, и тишина вновь захлопнулась вокруг неё, как крышка тяжёлого сундука.

С минуту Полина не двигалась, прислушиваясь к стуку собственного сердца, к едва уловимому скрипу ветра за окном. Потом, тяжело вдохнув, села. Всё тело ломило, но апатия была сильнее боли.