Регина замолчала. Шли ещё немного, и с каждой секундой её радость остывала, как чай, забытый на подоконнике. В груди зарождалась тяжесть. Сомнение. Что-то ускользающее.

Она остановилась. Медленно, почти робко.

— Артём… — её голос прозвучал тише, чем обычно. — Скажи… а зачем ты меня сегодня позвал?

Он повернулся к ней. Мгновение просто смотрел, изучая её лицо, как будто решал — говорить или отступить. И вдруг мягко улыбнулся, той самой улыбкой, которая раньше сводила её с ума, обволакивала, как плед.

— Разве это не очевидно? — сказал он и шагнул ближе. — Я влюблён. Ты — особенная. Единственная. Ты — не такая, как все. Невероятная…

Он произносил это медленно, с расстановкой, глядя ей прямо в глаза. Его голос звучал почти ласково, и каждое слово падало на сердце Регины, как капля меда — сладко, обволакивающе, убаюкивающе.

Она замерла. Казалось, даже ветер стих, листья перестали шелестеть. Всё вокруг затаилось, чтобы не нарушить этот момент. Глаза Регины наполнились счастьем, губы дрожали от сдерживаемой улыбки. Она не могла поверить — он, Артём, говорит это ей. Говорит то, что она ждала. То, что представляла в сотнях воображаемых сцен.

Но в этой паузе, длинной и звенящей, где-то глубоко под ребрами шевельнулся страх. Что если это — игра? Что если снова — слова, за которыми пустота?

Но Артём всё ещё смотрел на неё. И в этот миг она отогнала все сомнения. Потому что сердце хотело верить.

Регина чувствовала, как в груди распускается что-то оглушительно яркое и ликующее. Слова Артёма эхом отдавались в ушах — «особенная», «невероятная», «единственная». Она хотела схватить этот момент и никогда не отпускать. Хотела запомнить каждый изгиб его улыбки, каждый оттенок голоса, как он смотрел на неё. Мир казался раскрашенным акварелью — мягким, светлым, обнадёживающим.

Но Артём вдруг рассмеялся.

Не искренне — нет. Этот смех был сухим, звенящим, хрустящим, как шаг по тонкому льду. Он смотрел на неё с каким-то ленивым любопытством, словно наблюдал за её реакцией не из сочувствия, а из интереса. Как смотрят на муху, запутавшуюся в паутине.

— Неужели ты правда думала, что я скажу это всерьёз? — Он качнул головой, насмешливо прищурившись. — Какая же ты наивная, Регина.

И всё рухнуло.

Цветной, яркий, надутый надеждой мир вокруг неё треснул с глухим внутренним грохотом. Как мыльный пузырь, лопнувший на солнце. Как витраж, разбитый в церкви. Всё — в одно мгновение. Её лицо застыло, словно маска. Грудь сжалась так сильно, что стало трудно дышать. Она не знала, может ли человек умереть от слов, но теперь поняла — да, может. Если слова как нож. Если они безжалостны, как этот смех.

Артём шагнул в сторону, скинул с себя невидимый груз и добавил, почти весело:

— Мне вообще другой типаж нравится. Ты… слишком грузная. Не в моём вкусе. Прости уж.

На его лице была всё та же улыбка — почти беззаботная. Как будто он не замечал, как убивает.

Улыбка исчезла с губ Регины. Глаза её стекленели. Всё, что раньше было внутри — свет, мечты, музыка надежды — исчезло. Осталась пустота. Звенящая, глухая пустота, в которой слышно было только, как скрипит об асфальт её шаг.

Она не сказала ни слова. Просто развернулась медленно, механически, будто марионетка, у которой кто-то перерезал все нити. Пошла прочь. Мимо лавочек, мимо качающихся веток, мимо пары студентов, смеющихся над чем-то своим.

И не знала, куда деться. Куда спрятать эту боль, такую необъятную, сырую, жгучую. Она чувствовала, как дрожат руки. Как проваливается под ногами земля. Как глаза наполняются предательскими слезами, и уже не удержать, не спрятать. Её не предали — её растоптали. И она шла, пока не закончился парк. Пока её отражение в витрине не напомнило: ты ещё здесь, и ты не должна упасть. Не здесь.

Но сердце — оно уже лежало где-то там, у его ног. Расколотое на мелкие осколки.

Полина с трудом открыла глаза. Мир вокруг плыл, расплываясь в тусклом ореоле света от настольной лампы. В горле стоял сухой, рвущий кашель, словно кто-то провёл наждачной бумагой по слизистой, оставляя болезненные борозды. Она закашлялась, прикрывая рот рукой, и слабо села на кровати, чувствуя, как тело не слушается, а голова отзывается тупой, пульсирующей болью.

Большая, тёплая ладонь коснулась её лба — на секунду задержалась, будто проверяя жар, и скользнула ниже, поправляя шарф, сбившийся в сторону. Движение было нежным, бережным, как прикосновение к фарфору. Полина подняла затуманенный взгляд и увидела Макара. Он сидел на корточках у самой кровати, его лицо было сосредоточенным, внимательным. Он не выглядел встревоженным, но в его глазах читалась настойчивая забота.

— Выпей жаропонижающее, станет полегче, — тихо сказал он и, не дожидаясь ответа, протянул ей кружку.

Полина попробовала вымученно улыбнуться, хотя мышцы лица сопротивлялись. Она слабо взяла кружку и сделала пару глотков. Горький вкус тут же перекрыл всё — язык, нёбо, настроение.

— Фу… — поморщилась она, — отвратительно.

— Вот умничка, — прошептал Макар, и в его голосе было столько тепла и ласки, что на секунду стало легче, будто самыми словами он снижал температуру.

Он осторожно убрал кружку, приподнял край одеяла и укутал Полину плотнее, ловко, по-хозяйски, будто сворачивая шаурму. Девушка вздохнула, положив голову на подушку, но почти сразу вымолвила с надрывом, будто сильно страдала:

— Я устала лежать…

— Может, хочешь чего-нибудь? — спросил он, не отпуская её рук.

— Бульон куриный хочу… домашний… — едва слышно прошептала она, будто стыдясь своей капризности.

— Будет, — коротко ответил Макар, и его тон был такой уверенный, как будто он действительно мог всё, чего бы она ни попросила.

Он поднял девушку, не давая ей самостоятельно встать, завернул плотнее в одеяло и усадил в кресло, посадив рядом с собой. Ловко подогнул подушку под её бок, укрыл ноги и включил на ноутбуке какой-то старый фильм — тот, где много фонарей, лёгкой грусти и музыки на фоне. Пока начальные титры медленно проплывали по экрану, Макар быстро набрал кому-то сообщение и отправил, мельком глянув на часы.

А потом вернулся взглядом к ней. Полина уже откинулась в кресле, уставшая, но наконец согревшаяся. В комнате было тепло, за окнами тихо шуршал ветер, а всё, что происходило, казалось почти сном, если бы не легкая тяжесть в теле и не это редкое чувство — быть кому-то важной, настолько, что тебе приносят бульон просто потому, что ты его хочешь.

Полина медленно повернула голову, заметив на тумбочке свой смартфон. Она неуверенно потянулась, пальцы дрожали, силы будто таяли с каждым движением. Макар сразу понял её намерение, опередил и, не говоря ни слова, легко взял телефон, положил в её ладони, коснувшись пальцев теплой рукой. Девушка включила экран и моргнула — глаза мгновенно заслезились от яркости. Одиннадцать вечера. Почти ночь. Она нахмурилась. Регины всё ещё не было. Ни шороха, ни шагов, ни даже сообщения.

— Странно… — хрипло пробормотала она и набрала номер подруги.

Секунда, две… потом ожил холодный, безразличный голос автоответчика: «Абонент не доступен или временно находится вне зоны действия сети…»

Полина сжалась, как от пощёчины. В груди поднималась паника — неприятная, липкая. Она посмотрела на Макара, глаза блестели от слёз и жара. Вся тревога, весь страх, который она так старательно прятала за усталостью, вырвался наружу.

— Пожалуйста… — прошептала она, — найди её… Мне страшно… Она никогда не задерживалась так… Она же пошла гулять с Артёмом, ну, вроде бы… И всегда через час, ну два — она уже дома… А сейчас… — голос её дрогнул, осип, сорвался на всхлип.

Макар сразу стал собранным, спокойным, как будто тревога Полины только укрепила его в каком-то решении.

— Куда они могли пойти? — спросил он, вставая, уже натягивая куртку, проверяя в карманах телефон и наушники.