Артём побледнел. Плечи сгорбились, взгляд затуманился, как у человека, внезапно понявшего, что сотворил нечто невозвратимое. Он опустился на корточки, уткнулся лбом в ладони.

— Господи… — прохрипел он. — Я не хотел… Я не хотел, клянусь…

Тишина между гаражами снова сомкнулась. Только ветер гнал сухие листья мимо их ног, шурша, будто время спешило проскочить мимо этой сцены. Макар стоял молча. Череп отвёл взгляд, вглядываясь в темноту, где свет фонаря выцарапывал из мрака куски реальности.

— Вот почему мы пришли, — сказал он наконец. — Не чтобы бить. А чтобы сказать. И чтобы ты понял. Потому что иногда это — хуже удара.

Артём не ответил. Он сидел всё так же, будто земля под ним шла трещинами. И в этом безмолвии было всё: раскаяние, вина, и, может быть, начало той боли, которую давно должен был почувствовать. Артём, не сказав больше ни слова, медленно поднялся с корточек. Он не смотрел на них, не бросил даже прощального взгляда — просто развернулся и пошёл прочь, как будто его кто-то гнал изнутри. Плечи опущены, шаги тяжёлые, неуверенные, будто каждый шаг отдавался эхом внутри него. Тень от фонаря тянулась за ним длинной, искажённой полосой, пока не поглотила тьма между гаражами.

Макар и Череп молча проводили его взглядом.

— Я бы ему ноги переломал с удовольствием, — тихо выдохнул Череп, не отводя взгляда от той стороны, куда исчез Артём.

— Я бы тоже, — тяжело отозвался Макар, проводя ладонью по лицу. — Но Полина запретила.

— У меня такая же фигня, — фыркнул Череп, закатив глаза. — Регина попросила не трогать этого умника. Сказала: «Не марай руки, ты же лучше».

— Удобно они устроились, — хмыкнул Макар.

Пара минут тишины. Над головой потрескивал фонарь, где-то далеко загавкала собака. Было почти мирно, если бы не осадок в груди.

— У вас с Полей… наладилось? — осторожно спросил Череп, засунув руки поглубже в карманы.

Макар пожал плечами, глядя куда-то в тень:

— Не знаю. Всё как будто бы… стало теплее. Но я не хочу её пугать. Не давить.

— И правильно, — кивнул Череп. — Главное, не форсируй события. Мягко, заботливо, неторопливо. Делай, чтобы она чувствовала себя в безопасности. И тогда, брат, она никуда не денется. И…

Он повернулся к Макару и с серьёзным видом добавил:

— …окна больше не бейте. А то коменда сегодня орала так, что у меня уши до сих пор звенят. Сказала, мол, «я, конечно, женщина не глупая, но в это “случайно” уже в пятый раз за неделю не верю».

Макар расхохотался, впервые за весь день искренне. Череп усмехнулся в ответ, хлопнув его по плечу.

— Пошли, боец. Нам ещё чай не допили. И, надеюсь, никто больше по пути не упадёт в озеро или с лестницы.

— Ну уж постараюсь, — пробормотал Макар, и они двинулись обратно, под уставшим светом фонаря, как будто ночь стала хоть немного легче.

***

Полина сидела на кровати, укрывшись пледом, и внимательно вчитывалась в отсканированный Денисом конспект. Глаза быстро бегали по строчкам, пальцы ловко перелистывали страницы на экране, и только лёгкая складка между бровями выдавала напряжение. Словно в этот миг для неё существовали только термины, формулы и определения, но Макар знал — это маска. Такая же, как у него в руках — раскрытый учебник, который он вот уже десять минут держал перед собой, так и не прочитав ни строчки.

Он сидел рядом, будто случайно, с подогнутыми ногами, спиной опираясь о стену. Книгу держал на коленях, но мысли — все до единой — крутились вокруг неё. Полина. Тёплая, упрямая, печальная, невероятно красивая и такая близкая, что казалось, стоит протянуть руку — и коснёшься её души.

Он долго собирался с духом, несколько раз открывал рот и закрывал, словно боялся сломать хрупкое равновесие между ними. Но в какой-то момент стало невыносимо. Он тихо захлопнул учебник, звук застыл в комнате, мягко ударившись о тишину.

— Полин… — негромко начал он.

Девушка чуть вздрогнула и подняла на него удивлённый взгляд.

— Что между нами?

Она нахмурилась, слегка наклонив голову.

— Ты о чём?

Макар провёл ладонью по волосам, вздохнул, будто готовился прыгнуть с утёса.

— Я безумно тебя люблю. И… я правда стараюсь меняться. Учусь сдерживаться, быть внимательнее, мягче, не давить. Потому что ты важна. Потому что ты — та, с кем я хочу… ну, знаешь. Хочу, чтобы однажды ты взяла мою фамилию. Хочу быть для тебя безопасным местом. Но… Мне важно понять. Чего ты хочешь? Что чувствуешь?

В ответ наступила тишина. Полина долго смотрела на него, будто пыталась разглядеть правду за его словами. Потом медленно опустила глаза и тяжело вздохнула:

— Макар… Может, не стоит сейчас торопиться? Мы оба только-только выбрались из всего этого… А учёба, сессия, диплом… Давай сделаем акцент на этом? На будущем. Пока просто… учиться.

Он молча кивнул. В груди что-то болезненно дёрнулось, но он только улыбнулся. Не саркастично, не натянуто — просто по-доброму.

— Учёба так учёба. Тем более мы и так постоянно вместе. Списывать не даёшь, но рядом сидишь — уже неплохо.

Полина едва заметно улыбнулась, вернулась к конспекту, а Макар снова открыл учебник.

А внутри всё ломалось. Потому что это был отказ. Вежливый, аккуратный, по-умному сформулированный, но всё равно — отказ. Он принял его. Как принял бы удар в живот — с трудом, со свистом выдоха и глухой болью, которая остаётся надолго.

Но он остался рядом. Потому что любил.

Коридор постепенно пустел. Полина стояла в стороне, наблюдая, как студенты расходятся, торопясь по своим делам. Сквозь приоткрытую дверь аудитории она заметила Надю — та разговаривала с преподавателем, кивая с привычной сосредоточенностью. Новая короткая стрижка делала её лицо чуть строже, подчеркивала линию скул и мягкий изгиб шеи. Волосы начали отрастать и теперь лежали аккуратной волной, придавая Наде свежий, будто обновлённый облик. И Полина подумала: ей действительно идёт.

Собравшись с духом, Полина шагнула ближе и, чуть наклонив голову, тихо позвала:

— Надя…

Староста обернулась. В её взгляде мелькнуло лёгкое удивление, но голос остался спокойным:

— Да? Что-то случилось?

— Можно поговорить? — спросила Полина, слегка прикусив губу.

Надя кивнула, не задавая лишних вопросов. Они вышли из аудитории, и шаги их глухо отдавались в полупустом коридоре. Запах старых стен, пыльных батарей и книжных страниц висел в воздухе. Солнечный свет просачивался сквозь мутные окна, резал пол полосами. На какое-то мгновение всё стало тихим и неподвижным.

Полина остановилась возле подоконника, сжала ремешок рюкзака и заговорила, стараясь говорить ровно, хотя голос едва заметно дрожал:

— Я до сих пор думаю об этом… и правда не понимаю, почему ты тогда так… отреагировала на меня. Мне никогда не хотелось ни занять твоё место, ни как-то подставить. Я видела, как ты стараешься, как всё держишь в своих руках — и уважала это. И... в ситуации с клеем — это был кошмар, да, но это не я. Это был необдуманный поступок Макара. Я не подстрекала. Не смеялась. Мне самой было ужасно.

Надя опустила глаза. Пальцы её рук дрогнули, будто она собиралась что-то сказать, но не находила слов. И лишь спустя мгновение, подняв взгляд, сказала, почти выдыхая:

— Я… я перегнула. Наверное, сама была на пределе. Меня тогда многое раздражало: и проблемы дома, и учёба, и то, что вдруг все начали слушать тебя, а не меня… я испугалась. Подумала, что теряю уважение группы. Что ты как будто перетягиваешь на себя всё. Это была не ты. Это была моя неуверенность. Мои тараканы. Прости, Полина.

Тишина вновь повисла между ними, но теперь она была лёгкой — без напряжения. Полина чуть склонила голову и улыбнулась — с облегчением, с благодарностью.

— Спасибо, что сказала. Я не держу зла. И... если честно, я рада, что мы сейчас вот так просто можем поговорить.

Надя ответила такой же тёплой, чуть застенчивой улыбкой. Между ними словно рассеялся густой, давящий туман — осталась только ясность и чистота.