Но внутри уже было иначе. В животе, словно проснулись трепетные бабочки — они били крыльями, и это странное чувство быстро расползалось по всему телу. Будто жар прошёлся по коже, по груди, по щекам, а сердце всё билось, как бешеное — быстро, неровно, будто не справлялось с нахлынувшими эмоциями.

Полина подошла ближе, и Макар подал ей кружку. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Она чуть улыбнулась, принимая чай, и впервые за этот вечер почувствовала, как страх отступает. Не исчезает совсем — но больше не давит.

Полина украдкой смотрела на Макара. Он сидел в кресле, чуть опершись на подлокотник, держа кружку с чаем обеими руками. Взгляд был спокойный, даже отстранённый, как будто ничего особенного не произошло. Но именно это спокойствие и выбивало её из равновесия.

Мощные плечи под тонкой тканью футболки, крепкие руки с едва заметными ссадинами — Полина задержала взгляд на пальцах Макара и вдруг с непривычной ясностью осознала: он действительно сильный. Физически. Эмоционально. И в этот момент — безумно спокойный. Как будто умеет держать под контролем не только ситуацию, но и себя.

Она моргнула несколько раз, отогнав странную волну жара, и уставилась в свою кружку, где горячий чай паром поднимался к лицу. Голос прозвучал тихо, почти на грани шёпота:

— Как ты там оказался?

Макар приподнял бровь, хмыкнул, глядя на неё чуть искоса.

— Не заметил, как ты вышла, — сказал он. — Но уход твой заметил один мой знакомый. Сказал, что ты ушла одна. А поскольку дорога до общаги ты бы пошла той же дорогой, что и приехала, то я быстро пошёл следом. И увидел… как эти твари остановились.

Полина кивнула. Глубокая тишина повисла между ними. Только тихо щёлкнуло реле в чайнике.

— Давай свою лекцию, — выдохнула она. — О том, что поздно вечером нельзя гулять одной.

Макар не усмехнулся. Наоборот — сказал спокойно, почти ласково, но твёрдо:

— И ты теперь понимаешь почему.

Полина кивнула ещё раз. Да, теперь понимала. Понимала, ещё как понимала. Девушка нервно облизала губы, будто всё ещё ощущая на них вкус недавнего поцелуя. Макар, уловив этот жест, вдруг усмехнулся, лениво, почти невинно:

— Осторожней, кнопка… я бы мог соблазниться на ещё один.

Полина вспыхнула моментально — от шеи до самых кончиков волос. Щёки горели, как будто она только что выбежала на мороз.

— Ты… — начала она, но не закончила.

Макар лишь рассмеялся, беззлобно, мягко.

— Ты очень милая, когда смущаешься. Прямо невозможно смотреть и не улыбаться.

Полина отвернулась, поставила чашку на стол и тихо проговорила:

— Я тебя совершенно не понимаю.

— А и не надо, — пожал плечами Макар. — Чужая душа — потёмки. Особенно моя.

На пару мгновений снова воцарилась тишина. Потом он взглянул на наручные часы.

— Тебе стоит поспать. Уже поздно.

Полина согласно кивнула.

— Если вдруг не заснёшь… или станет страшно, или просто плохо, — добавил он, направляясь к двери. — Зайди ко мне. Я точно найду способ, как тебя успокоить.

С этими словами он поставил кружку на стол, спокойно открыл дверь и вышел, тихо прикрыв за собой.

Полина будто сорвалась с места — подскочила, метнулась к двери и закрыла её на щеколду. Сердце колотилось в груди, разгоняя кровь, а дыхание было прерывистым. Казалось, весь мир сжался до этой маленькой комнаты и воспоминания о чьих-то сильных руках, спокойном голосе и губах, от которых мир на мгновение перестал существовать.

Полина некоторое время стояла у двери, прислушиваясь к тишине. Только еле слышно шипел чайник, остывая. Она вздохнула, провела ладонью по лицу, скинула джинсы и быстро юркнула под одеяло. Простыня показалась прохладной, и её чуть заморозило — то ли от холода, то ли от странного волнения, не отпускавшего с момента, как хлопнула за Макаром дверь.

Полина прикрыла глаза. Сердце всё ещё било сильнее обычного, и в животе трепыхались те самые упрямые бабочки. Вспомнилось, как его губы едва коснулись её... Неожиданно нежно. Осторожно. Словно Макар боялся разрушить что-то хрупкое. И всё это — он, тот самый, кто всегда был воплощением беспокойства, резкости, упрямства. Как такое возможно?

Девушка нахмурилась в темноте, смущённо зарываясь лицом в подушку. Мысли путались, касались и воспоминаний, и пережитого ужаса, и этого странного, жаркого чувства, вспыхнувшего так внезапно.

— Хватит, — прошептала она себе, будто пытаясь отогнать образ Макара, — спать...

Но во сне он снова пришёл. Всё тот же запах его одеколона, тёплые ладони и голос — уверенный, спокойный, будто обещающий, что теперь ей нечего бояться.

Губы Макара накрыли её губы с такой уверенностью, будто это был не первый, а сотый поцелуй — знакомый, желанный, будто между ними всегда была эта связь, просто раньше они не решались её признать. Он поцеловал её мягко, но настойчиво, сдержанно, но так, что у Полины подогнулись колени, хотя она и сидела. Всё исчезло: общежитие, чай, вечер, страх. Остался только этот поцелуй — и он.

Жар пронёсся по телу, как волна. Полина потянулась навстречу, чувствуя, как внутри всё будто тает, растворяется, сгорает. Макар был слишком близко, и в этом не было тревоги — только странный, незнакомый трепет, как будто сердце застыло в полудыхании. Его рука легла ей на затылок, крепко, но бережно, и от этого прикосновения по позвоночнику прошёлся разряд — не боли, но ожидания. Ответа. Её.

Он отстранился всего на мгновение, чтобы взглянуть в её глаза. Его взгляд был тяжелым, уверенным, спокойным и властным. Он не спрашивал. Он утверждал.

— Ты моя, кнопка, — тихо, почти шепотом, но с такой силой, будто это приговор. Или обет.

Полина замерла. Сердце сжалось, затрепетало — и тут…

…она резко распахнула глаза.

Потолок. Тьма. Одеяло. Комната. Ночь.

Сон.

Грудная клетка вздымалась от учащённого дыхания, сердце грохотало, как сумасшедшее. Она лежала на боку, крепко прижимая подушку к груди. Лицо горело, губы были чуть приоткрыты, как будто всё ещё ощущали вкус его поцелуя. Реальность размывалась на границе сновидения, и даже воздух в комнате казался пропитанным тем жаром, что только что бушевал в её теле.

Полина медленно провела рукой по щеке, не веря, что всё это было лишь фантазией. Она зажмурилась, пытаясь вернуть ощущение — хотя бы на секунду. Но вместо поцелуя осталась только дрожь и глухое волнение где-то под рёбрами. Она не могла понять, чего в ней сейчас больше — смущения или... желания снова уснуть.

Девушка резко села на кровати, как будто тело само решило больше не терпеть этого жара под кожей, этой невозможной неясности. В голове шумело, щеки пылали, а в животе трепетали тысячи неугомонных бабочек. Не включая свет, она вслепую нащупала спортивные брюки, натянула их поверх пижамных шорт и тихо вышла из комнаты.

Коридор был погружён в полумрак — лишь редкие лампы, словно уставшие фонари, тускло светились под потолком. Всё общежитие спало. Была глухая ночь. Воздух казался плотным, пропитанным сном и тишиной.

Полина, почти на цыпочках, дошла до умывальной комнаты. Дверь скрипнула, отозвавшись гулким эхом. Девушка подошла к раковине, открыла кран и подставила руки под струю холодной воды. Несколько мгновений она просто стояла так, позволяя каплям стекать по пальцам, как будто хотела смыть с себя остатки этого странного жара. Потом резко плеснула себе в лицо.

Холод обжёг. Дыхание сбилось, в груди всё ещё билось учащённо и тяжело. Полина ещё раз умылась — теперь жадно, жёстко, как будто борясь с невидимой лихорадкой. Но на губах всё ещё жил поцелуй — неуловимый, мягкий, невероятно реальный.

Она подняла голову, чтобы взглянуть на своё отражение, и… вздрогнула.

В зеркале — позади неё — стоял Макар.

Он смотрел прямо на неё. Уголки его губ были чуть приподняты в дерзкой полуулыбке. Его взгляд был спокойным, слишком спокойным, уверенным, как будто он знал, что ей снится. Не давая времени на испуг или вопрос, он подошёл вплотную — слишком быстро — и поцеловал.