Макар на мгновение прищурился, будто что-то обдумывая. Затем, неожиданно, усмехнулся — сухо, почти весело, без тени смущения:

— Прямо на волосы? Чтобы не смывалось? Навсегда?

В голосе была насмешка, и Надя, услышав её, почему-то приняла за поддержку. Может, по наивности, может, от собственной неуязвимости, — но с довольной ухмылкой кивнула:

— Ага. Полинке придётся всё сбрить. Обнуление, так сказать.

Макар шагнул ближе, взял из её руки флакон с клеем, будто между делом. Надя не сопротивлялась. Он спокойно открутил колпачок, будто собирался осмотреть состав. Тишина тянулась, натягивалась, как струна.

А потом — не меняя выражения лица — Макар плавно поднял руку и хладнокровно вылил густую, липкую массу прямо на аккуратную причёску Надежды.

Клей потёк по её волосам, сбегая по вискам, за ушами, капая на плечи и блузку.

— Всегда стоит думать о последствиях своих поступков, — тихо сказал он.

Аудитория ахнула. Кто-то вскрикнул, кто-то закрыл рот рукой. Воздух застыл. Студенты будто окаменели — ни шороха, ни движения. Только Надя стояла посреди круга, с ошарашенным лицом, скапливающим в уголках глаз слёзы — то ли злости, то ли унижения.

Макар чуть наклонился, глядя ей в глаза:

— Ненавидь меня. Но сделай выводы. И измени свою жизнь. К лучшему.

Он отступил на шаг и передал пустой флакон старосте. Та приняла его с таким же спокойствием, с каким он передал — будто это была просто записка или ручка.

— Соскучился по тебе, кнопка, — добавил Макар, подходя к Полине и целуя ее в щёку.

К ноябрю университет ушёл на внезапный карантин — новость пришла вечером, коротким письмом на почту: «В связи с ростом заболеваемости, учебный процесс приостанавливается на неделю. Берегите себя». Сначала студенты обрадовались, но к утру стало ясно — радоваться нечему. Болели почти все.

Общежитие превратилось в огромную лазаретную палату. По коридорам тянулся запах ментола и лука, в комнатах стояли кастрюли с варящимися «целебными» отварами, а из-за стен доносились сиплые кашли, чихание, глухие стоны и капризное ворчание: «Где мои таблетки?» «Кто выпил мой чай с малиной?!» «Я не хочу греться, я хочу выздороветь!»

Из всех в блоке здоровыми остались только двое — Денис и Полина. Оба бодро держались на ногах, перекидывались смехом, будто в противовес общей унылой атмосфере, и с деловитым видом бегали по этажам, собирая списки лекарств и чая. Они объявили себя добровольными санитарами и уже знали поимённо, у кого какое лекарство заканчивается и кто как переносит болезнь.

Полина, с хвостом на затылке и в растянутом свитере, вошла в комнату Макара и остановилась на пороге. Слабый свет ночника мягко ложился на пол и стены. Воздух был пропитан запахом эвкалиптовой мази.

— Макар? — позвала она тихо.

Макар лежал, укутавшись одеялом по уши, на шее шарф, хотя в комнате было тепло. Он чуть приоткрыл глаза, устало покашлял и хрипло сказал:

— Мне ничего не надо. Иди. Не хочу, чтобы ты заболела.

Полина улыбнулась мягко и, подойдя к кровати, присела на край.

— Мы с Денисом всё равно идём в аптеку. Покупаем лекарства для всех. Что тебе нужно — скажи. Я занесу.

С верхнего яруса, где среди одеял торчала всклокоченная макушка Черепа, раздался сиплый голос:

— Возьмите лимонов. Штук шесть. Или десять... На запас. И имбирь. Если есть. Но лимоны — точно.

Полина кивнула, не поворачивая головы. Макар тяжело вздохнул, прикрыв глаза. Щёки были горячими, под глазами легли серые тени. Полина потянулась и мягко приложила ладонь к его лбу. Её пальцы были прохладными, и от этого прикосновения ему стало чуть легче — будто ледяная росинка легла на разгорячённую кожу.

— Опять температура... — грустно прошептала она, качнув головой. — Макар, тебе бы жаропонижающее и покой.

Он хотел что-то возразить, но только закашлялся. Тогда Полина аккуратно заправила выбившийся локон у него за ухо, встала и, бросив через плечо: «Скоро вернусь», — вышла в коридор, где Денис уже стоял с рюкзаком и списком в руке.

— Ну что, сестра милосердия, в путь? — спросил он с ухмылкой.

— В путь, — улыбнулась Полина и подтянула капюшон, шагнув в холодный ноябрьский день.

На улице было промозгло. Серая хмарь низко нависла над городом, морось то усиливалась, превращаясь в мелкий дождь, то, будто вспомнив, что уже ноябрь, сыпалась снежной крупой. Лужи серебрились, и каждый шаг по тротуару сопровождался шлёпающим звуком. Полина куталась в шарф, натягивая капюшон, а Денис шагал рядом, прижимая к груди рюкзак с лекарствами, который с каждой аптекой становился всё легче — препаратов почти нигде не было.

— Всё раскупили. Как будто зомби-апокалипсис начался, — буркнул он, выходя из очередной аптеки и с усилием натягивая перчатку. — Мой сосед теперь вообще не человек, а оголённый нерв. Хнычет, что ему горло режет, в животе бурчит, и вообще, цитирую, "жизнь утекла сквозь нос".

Полина слабо улыбнулась.

— Это нормально. Когда температура под сорок, даже таракан в углу кажется врагом народа.

Они свернули во двор, пробираясь к ещё одной аптеке, в которой, по слухам, «что-то ещё осталось». С минуту шли молча, потом Полина, будто между делом, спросила:

— А ты не знаешь, куда наша староста исчезла? Надя. Ни слуху, ни духу.

Денис остановился и покосился на неё с лукавой ухмылкой.

— Что, ты не знаешь? — он сделал выразительную театральную паузу, будто ждал фанфар, и добавил: — Надюхе пришлось сбрить волосы. Клей, говорят, засох напрочь. Теперь заказывает парики в интернете. Один — даже с косой, как у Рапунцель. И с Тамбовским волком, кстати, больше не конфликтует. Мудро решила, что шрамы украшают только мужчин.

Полина нахмурилась, выдохнула, наблюдая, как облачко пара растворяется в воздухе.

— Ситуация была очень некрасивая. И вообще… неприятная.

Денис пожал плечами, уводя взгляд к обледенелым ветвям рябины.

— На её месте могла оказаться ты. Или я. Любой. Глупо строить из себя королеву, когда вокруг — палата номер шесть.

Полина кивнула. Её лицо было задумчивым, взгляд — рассеянным, будто она мысленно проигрывала сцены, которые могли бы пойти иначе. Потом сказала тихо:

— Я всё равно найду время. Поговорю с ней. Хочу закрыть этот вопрос. Не хочу в будущем войны из-за глупостей. Лучше уж попытаться понять друг друга, чем вот так — в клее, в обидах, и в париках.

Они дошли до аптеки, где над дверью мигал неоновый крест. За стеклом стояла очередь. Полина поправила капюшон и шагнула внутрь, ощущая, как с плеч постепенно сползает тревога — ведь даже в холодный ноябрь можно делать правильные шаги.

Очередь в аптеке двигалась мучительно медленно. Пожилые женщины в платках, студенты с усталыми глазами, кто-то кашлял, кто-то смотрел в телефон. В помещении было душно, пахло йодом, мятой и зимними куртками, напоенными уличной сыростью. Полина с Денисом переглядывались, время от времени переговаривались вполголоса, чтобы хоть как-то отвлечься. Через сорок минут, которые казались вечностью, они наконец подошли к кассе.

Полина протянула список. Фармацевт — женщина лет пятидесяти с ловкими руками и строгими очками на переносице — скользнула глазами по бумажке и начала быстро выкладывать на прилавок коробки и флаконы. Её движения были отточенными, как у пианистки, исполняющей давно заученную партию.

— Вот это, это, и вот это есть, — сказала она коротко. — Остальное всё давно разобрали. Поставки не приходили.

Полина кивнула, расстроенно сжав губы. Но женщина вдруг задержала на ней взгляд — цепкий, оценивающий.

— Вы тоже из общежития?

Полина удивлённо кивнула:

— Да. СГЛУ, основной корпус.

Фармацевт чуть улыбнулась, словно это что-то объясняло.

— Подождите-ка.

Она достала клочок бумаги, быстро нацарапала адрес и протянула Полине:

— Вот тут ещё кое-что осталось. Моя подруга работает. Сегодня до шести. Скажите, что от Ларисы — поймут.