Регина начала первая. Она сидела с идеально прямой спиной, будто сдаёт экзамен.

— Я мужчина?

— Да, — хором ответили Макар и Череп.

— Я живу в наше время?

— Ну-у... — протянула Полина. — Не совсем. Ты скорее... вне времени.

Регина наморщила лоб.

— Я персонаж?

— Да, — кивнул Макар. — Знаменитый.

— Я супергерой?

— Близко! — засмеялся Череп.

После пары вопросов Регина догадалась: она была Шерлоком Холмсом. Подскочила на месте и, взвизгнув от радости, хлопнула в ладоши.

Следующим был Макар. Он был спокоен, почти ленив, но глаза его светились вниманием и интересом. Он прикоснулся пальцами к бумажке на лбу.

— Я мужчина?

— Да, — ответила Регина.

— Реальный?

— Да, — подтвердила Полина, но с хитрой улыбкой.

— Я живу сейчас?

— Уже нет, — сказал Череп. — Но ты жив в памяти человечества. И довольно громко.

Макар сдвинул брови.

— Я из мира искусства?

— Скорее науки, — подсказала Полина.

Макар задумался, потом вдруг щёлкнул пальцами:

— Эйнштейн?

Хором раздалось:

— Да!

Череп оказался третьим. Его бумажка, прилепленная криво и почти падающая на нос, уже выглядела забавно.

— Я мужчина?

— Женщина, — тут же ответила Регина, весело прищурившись.

— Я... привлекательная?

— Очень, — с усмешкой добавила Полина.

— Я... выдуманная?

— Более чем.

— Кошмар... я принцесса?

— Почти, — Макар пытался не смеяться. — Но с характером.

После еще пары вопросов Череп откинулся на подушку:

— Я что, Джинни Уизли?

— Близко, но нет! — рассмеялась Полина. — Ты Гермиона!

— Великолепно, — буркнул Череп. — Моя внутренняя девочка в восторге. Но я это осуждаю, ибо все должно быть скрепно.

Настал черёд Полины. Она сдержанно прикоснулась к бумажке на лбу, чуть смутившись.

— Я мужчина?

— Нет, — ответил Макар мягко.

— Я реальный человек?

— Да, — сказал Череп. — Очень даже.

— Из России?

— Нет, — покачала головой Регина.

— Я актриса?

— Нет, — сказал Макар. — Ты... больше, чем профессия.

Вопросы продолжались, и в какой-то момент глаза Полины расширились.

— Я... Мать Тереза?

— Да! — кивнули все трое.

В комнате повисла тёплая тишина, когда они смотрели друг на друга и улыбались. Игра сблизила их, как будто ненадолго стёрлись границы — кто чей друг, кто кому что чувствует, кто кем был до этой ночи. Были только они четверо, чай, уют и свет лампы.

— Знаете, — сказала Регина, подтягивая колени к подбородку, — иногда кажется, что такие вечера случаются раз в жизни.

— Или дважды, если повезёт, — добавил Череп, глядя на неё пристально, но мягко.

Макар молча посмотрел на Полину. Она ответила взглядом — ясным, тихим. И в этой тишине не нужно было слов.

Полина проснулась рано, ещё до будильника. Комната была наполнена предрассветной тишиной, разбавленной редкими звуками из соседнего блока — кто-то шаркал тапочками по коридору, кто-то тихо закашлялся за стеной. Тело приятно ныло после вчерашнего вечера — столько смеха, столько тепла, столько… настоящего.

Она на цыпочках выбралась из-под одеяла, накинула кофту и выскользнула в коридор. Умывалка была прохладной, и вода бодро обожгла лицо, прогоняя остатки сна. Полина посмотрела на себя в зеркало — немного растрёпана, с чуть припухшими глазами, но с тёплой улыбкой на губах. Она почистила зубы, уложила волосы в небрежный, но симпатичный хвост, и вернулась в комнату переодеваться.

Выбрала джинсы, свитер цвета бежевого печенья и свой любимый рюкзак, в котором всегда лежала ручка с подсохшими чернилами и билетик из кино, который Регина специально сохранила себе на память.

На улице было прохладно, но светло — октябрь, кажется, решил порадовать последних романтиков в городе. Утренняя прохлада щипала щёки, и небо было таким чистым, что Полина даже остановилась на секунду, подняв голову и задержав дыхание.

У ворот кампуса её окликнул знакомый голос:

— Полина! Привет!

Это был Денис — её одногруппник, высокий, всегда с чуть насмешливым прищуром и запахом мятной жвачки. Он шагал быстро, как обычно, но, заметив её, сбавил темп.

— Привет, — улыбнулась Полина. — Ты на французский?

— Куда ж ещё. Кстати, слышала что Марья Сергеевна обещала, что сегодня будет раздавать обратно контрольную и разбирать ошибки. Думаю, сегодня — великий день позора.

— Не факт, — сказала она. — Вдруг ты всех удивишь?

— Только если падением с парты. Хотя... если ты рядом, может, день и не такой уж плохой.

Полина усмехнулась, покачала головой. Вместе они свернули за угол и пошли по аллее, усеянной золотыми и оранжевыми листьями. Под ногами хрустела осень, над головой щебетали воробьи, и всё казалось простым, легким, настоящим.

И главное — впереди был ещё целый день.

Аудитория была наполнена солнечным светом, который падал длинными полосами через высокие окна. Воздух пах мелом, бумагой и чем-то терпко-осенним, как будто ветер с улицы пронёс с собой аромат увядающих листьев и чернил.

На кафедру вошла Нинель Эдуардовна — высокая, стройная, с аккуратной причёской и характерным шелестом длинной юбки. Она двигалась так, будто сцена и прожектор — её естественная среда. В её манерах было что-то театральное, возвышенное, как будто каждый жест и слово происходили в постановке, а не на обычной лекции.

— Mes amis, — протянула она, прикладывая ладони к груди, будто обращалась к залу оперы. — Сегодня мы с вами будем говорить о чувствах. La passion! L’amour! Le regret… Et bien sûr — la langue française!

Некоторые из студентов улыбнулись, кто-то быстро опустил глаза — Нинель Эдуардовна была слишком живая для восьми утра. Но именно это и делало её любимицей курса: каждая её пара была будто спектакль.

Полина сидела на третьем ряду у окна. Рядом с ней — Денис, подперев рукой щеку, он беззастенчиво разглядывал преподавательницу с лёгкой ухмылкой.

— Она точно раньше актрисой была, — прошептал он Полине. — Или в прошлом воплощении — Жорж Санд.

Полина чуть сдержанно хихикнула, прикрыв рот рукой. Тем временем, с противоположного ряда, её сверлили взглядом. Надя. Та самая Надя, с идеальным макияжем, хвостом как у спортсменки и вечно недовольным прищуром. Она сидела ровно, как струна, и смотрела на Полину так, будто та заняла её место, испортила ей день и, возможно, даже семестр.

Полина от этого взгляда поёжилась и чуть подалась вперёд, делая вид, что занята записями.

— Ты её зубную пасту украла? — прошептал Денис, заметив происходящее.

— Не знаю, — так же шёпотом ответила Полина. — Может, во сне.

— Или парня. Хотя я в тебя и не сомневался, femme fatale.

Полина тихо фыркнула, а Нинель Эдуардовна в это время уже с воодушевлением рассказывала про разницу между je t’aime и je t’adore, будто это была грань между жизнью и смертью.

— Запомните, mes enfants: любовь на французском языке звучит как шелест листьев в октябре. Как аромат кофе в дождливое утро. Как первая строка в письме, которое вы боитесь отправить. Понимаете?

Денис, не отрывая взгляда от Полины, прошептал:

— Я теперь точно понимаю.

Она покраснела, но улыбнулась. И всё остальное исчезло — даже Надин тяжёлый, как туча, взгляд. Пара действительно пролетела, как один взмах ресниц. Время с Нинель Эдуардовной текло по своим законам — порой казалось, будто её французские монологи подменяют стрелки на часах. Как только прозвенел звонок, аудитория зашуршала тетрадями, стулья заскрипели, и студенты поспешили к выходу, наперебой обсуждая — кто домашку, кто актёрскую игру преподавательницы.

Полина вышла в коридор вместе с Денисом, и они направились в сторону лестницы, ведущей на третий этаж. Осенний свет падал сквозь мутные окна, пыль плясала в лучах, и всё казалось удивительно тёплым, лёгким.

— Так, подожди, — сказал Денис, перескакивая через две ступени. — То есть если тело свободно падает с высоты h, то…