Полина уснула почти мгновенно, как только голова коснулась подушки. Сон был тяжёлый, беспокойный — она что-то шептала, хмурила брови, пальцы чуть подрагивали. Макар сменил влажную салфетку на её лбу, проверил температуру — по-прежнему держалась выше нормы, но хотя бы не поднималась дальше.

Череп, прислонившись к дверному косяку, чуть наклонил голову, наблюдая за происходящим, затем перевёл взгляд на Регину.

— Фильм хочешь глянуть? У меня есть пара, где не надо думать — просто смотреть и хрустеть попкорном.

Регина на секунду задумалась, потом пожала плечами:

— А давай. Только сделай чай.

— Сколько тебе сахара?

— Один, я же не варвар.

Они вышли, прикрыв за собой дверь, оставив тишину, мягкий свет лампы и двоих в комнате — одну спящую, другого — сидящего рядом, будто охранник сна.

Макар не отрывался от Полины. Он чувствовал её дыхание, тёплое, неровное, и знал: всё, что он хотел бы сейчас — чтобы она просто пришла в себя. Чтобы снова спорила с ним, хмурилась, отпускала свои колкие шутки. Чтобы снова жила. И чтобы, когда откроет глаза — увидела его.

Тамбовский волк сидел в кресле, не шелохнувшись, будто боялся потревожить хрупкий покой, наконец настигший Полину. Свет от настольной лампы отбрасывал на её лицо мягкие тени, делая черты ещё тоньше, почти призрачными. Щёки едва заметно порозовели от жара, губы чуть приоткрыты, дыхание неглубокое, будто она плывёт где-то между сном и забвением.

Макар не мог отвести взгляда. Внутри что-то медленно и мучительно сжималось — сердце, лёгкие, вся грудная клетка.

«Это я виноват. Только я».

В памяти всплывали обрывки прошлого — как он в детстве дразнил Полину на переменах, дёргал за косички, насмешливо называл её «ботанкой» и «мышью», как однажды кинул снежком прямо в лицо, а она потом целый день ходила с красным носом и глазами, в которых стояли слёзы, но не упали. Всегда гордая. Всегда упрямая.

И вот они выросли. Стали взрослыми. Только что изменилось?

Он всё ещё причиняет ей боль — только теперь не смехом и детской грубостью, а поступками, словами, равнодушием. Он ведь тогда просто ушёл. После всего, что между ними было — он ушёл, дал ей поверить, что доверие — это ошибка, что она снова осталась одна.

Макар провёл рукой по лицу, уткнулся пальцами в виски. Хотелось вскрикнуть, отмотать всё назад, сказать ей всё по-другому, быть рядом тогда, когда она нуждалась в этом больше всего. Но сейчас она лежала, обессиленная, с температурой, на грани — и он ничего не мог сделать. Только сидеть. Только смотреть.

«Если бы можно было забрать её боль себе...»

Он бы отдал не задумываясь. Принял бы озноб, судороги, жжение в мышцах, эту пустоту в глазах — всё. Лишь бы она снова дышала легко. Смеялась. Бросала в него своими колкими фразами. Говорила "дурак" с тем особым выражением, в котором больше нежности, чем обиды.

Макар встал, подошёл к кровати, опустился на колени рядом. Аккуратно, почти не касаясь, провёл пальцами по прядке её влажных волос, откинул их со лба.

— Прости меня, — прошептал он. — За всё. За тогда, за теперь...

Полина во сне чуть повела плечом, словно отзываясь, но не проснулась.

Макар не стал подниматься. Он остался так — рядом. Словно мог охранять её покой своей тенью. Своим молчанием. Своим раскаянием.

Полина проснулась от удушающего ощущения — будто в комнате стало вдвое теплее, будто кто-то накрыл её плотным одеялом, в которое завернули с головой. Она застонала и, не открывая глаз, попыталась скинуть с себя тяжесть, пошевелилась, но ничего не вышло. Только тогда до неё дошло — её крепко, почти с силой, кто-то обнимал. Давил грудью, переплетал ноги, как будто боялся, что она исчезнет, если ослабит хватку.

Сердце толкнулось в груди — и тут она открыла глаза.

Потолок. Серый, знакомый, чуть потрескавшийся от времени — её комната в общежитии. Ощущение было странным, как после странного сна: всё на месте, но будто сдвинуто. Полина повернула голову — и дыхание застряло в горле.

Макар. Он спал, уткнувшись носом в её висок, с чуть приоткрытым ртом, тёплым дыханием щекоча кожу. Ресницы отбрасывали лёгкую тень на щеки. Вид у него был мирный, почти детский. Такие черты бывают у человека, только если он по-настоящему спокоен или... измотан до предела.

Полина замерла. Её глаза жадно всматривались в его лицо, будто пытаясь разглядеть в этих чертах ответы. Он был такой близкий — буквально телом прижатый к ней — и в то же время чужой, потому что память не отпускала: Тамбов. Его холодный взгляд. Резкие слова. Необъяснимый уход.

Она помнила, как тогда стояла на перроне, глядя в спину уходящему Макару, и думала — всё. Он больше никогда не обернётся.

Полина вздрогнула — от воспоминания и от того, что глаза Макара открылись. Он смотрел прямо на неё.

Секунда. Две. Ни один из них не двинулся.

— Ты горишь, — хрипло сказал он и чуть отодвинулся, чтобы дать ей вдохнуть глубже. — Прости, я не хотел… сдавливать. Просто… Ты такая холодная была, я…

Он запнулся и резко отвернулся, словно от этого становилось легче. Полина молча лежала, глядя в потолок. Он её грел. Он боялся, что она снова начнёт дрожать, что снова… исчезнет?

Макар осторожно привстал, опираясь на локоть.

— Как ты? — тихо.

Она не сразу ответила.

— Сухая, живая и даже немного злая, — прошептала она, не глядя на него.

Макар усмехнулся, но в улыбке сквозила боль. Он опустил взгляд, будто не решаясь встретиться с её глазами снова.

— Значит, почти как раньше, — пробормотал он. — Почти.

— Почти, — согласилась Полина. Только вот «почти» сейчас разделяло их сильнее, чем стены и города когда-то.

Макар хотел что-то сказать, но осёкся. Он вдруг понял — в этот раз каждое слово должно быть выверено, осторожно положено между ними, как камешки по мосту над обрывом. Иначе — провал. Без права на вторую попытку.

— Я постараюсь… исправить, — наконец сказал он.

Полина молчала. Но в уголке её губ появилась почти незаметная тень — не улыбки, нет — но чего-то, что можно было принять за ответ. Или за надежду.

Девушка заерзала, словно пытаясь выбраться из пут крепких объятий, но Макар вместо того, чтобы отпустить, инстинктивно перевернулся, увлекая её за собой. Её тело мягко опустилось на его грудь, и она оказалась как будто в коконе — его рука по-прежнему покоилась на её спине, его дыхание — глубокое, тяжёлое — ощущалось где-то под ухом. Сердце стучало прямо под щекой, будто стучалось, отзывалось в ней, боясь потревожить её душу слишком громко.

Он не шевелился. Только тёплые пальцы чуть дрогнули, сжимая край её футболки. Полина с замиранием прислушивалась — к биению его сердца, к хрипловатому дыханию, к себе самой. Всё было по-настоящему, не сон. Она снова рядом с ним. И не понимала — как. Почему?

Некоторое время они лежали в молчании. Комната была наполнена полутьмой, словно время застыло, позволяя им остаться в этом моменте чуть дольше. Где-то далеко за окном шелестела листвой весна, проносились мимо редкие машины, и доносился скрип кровати из соседней комнаты. А здесь — тишина. Живая, напряжённая, почти трепетная.

Макар медленно поднял руку и начал бесшумно перебирать её волосы. Его пальцы будто боялись спугнуть что-то хрупкое, неуловимое. Один золотистый локон обвился вокруг его указательного пальца, и он несколько секунд просто держал его, глядя в точку где-то над головой Полины.

— Поговорим? — его голос прозвучал глухо, с неуверенной надеждой.

Полина не сразу отозвалась. Сначала шевельнулась, чуть отстранилась, чтобы видеть его лицо, и только потом выдохнула:

— О чём?

— Что произошло? — повторил он, пытаясь удерживать голос ровным.

— С какого момента?

Она смотрела на него без укора, но и без тепла. Как будто в ней до сих пор шёл внутренний спор.

— Почему ты отдалилась от меня? — спросил он, и в глазах его мелькнула неуверенность. Настоящая, голая, почти мальчишеская.