Педро Альварес, помощник Хуана, с перевязанной ногой, хромая, подошёл к ним, его револьвер болтался на поясе, а зубах дымилась сигарета:

— Сергей, патронов мало, гранат тоже. Как нам держать оборону?

Иванов, проверяя ящик с гранатами, ответил:

— Педро, гранаты кидай только наверняка. С пулеметов стреляйте короткими очередями. Мы привезли в Испанию 200 тысяч патронов, но это не бесконечность. Держись, товарищ.

Тренировки продолжались: танки Т-26 маневрировали по роще, их гусеницы ломали сухие ветки, а двигатели ревели, заглушая команды. Республиканцы стреляли из пулемётов Дегтярёва, их очереди разрывали мишени, а гранаты взрывались, поднимая столбы земли.

Вдруг тишину разорвали выстрелы — фалангисты, около 50 человек, с винтовками Carcano и гранатами, напали с южного фланга. Их тени мелькали среди оливковых деревьев, а гранаты рвались, разбрасывая осколки и поджигая палатки. Республиканец Карлос Мендес, получил пулю в грудь, его кровь хлынула на землю, а крик боли заглушил рёв танка. Он рухнул, сжимая винтовку, его глаза остекленели. Иванов, подбежав к пулемёту, крикнул:

— К бою! Держите южный фланг! Пабло, в танк!

Пабло, забравшись в Т-26, выстрелил по группе фалангистов, укрывшихся за валуном. Снаряд разнёс камень, и трое врагов упали, их тела были разорваны снарядом, а оторванная рука одного из них повисла на ветке. Педро, хромая, бросил гранату, которая взорвалась среди фалангистов, разорвав двоих. Фалангист, молодой парень с безумными глазами, бросился с ножом на республиканца Антонио, но Пабло, стреляя из винтовки, попал ему в голову, и тот рухнул. Хуан, стреляя из винтовки Enfield, кричал:

— ¡Por la República! ¡No pasarán!

Иванов, ведя огонь из пулемёта, разорвал пятерых фалангистов, их тела рухнули, изуродованные пулями, кровь текла, смешиваясь с грязью. Фалангисты, потеряв 18 человек, отступили в рощу. Лагерь потерял шестерых, включая Карлоса Мендеса, а палатки дымились, пропитанные кровью и порохом. Иванов, перевязывая раненого Педро, который получил осколок в плечо, сказал:

— Держись, Педро. Ты еще послужишь республике.

Педро, стиснув зубы от боли, ответил:

— За Республику, я умру, но не сдамся.

Хуан осматривал разрушенный лагерь, где дымились палатки и лежали тела убитых:

— Сергей, эти perros fascistas заплатят за каждого нашего брата.

В Барселоне таверна «Эль Торо» гудела от голосов, пропитанных вином. Запах красного вина, табака и жареного мяса заполнял воздух, а тусклые лампы отбрасывали тени на деревянные столы, за которыми сидели фалангисты. Рябинин, под видом Антонио Переса, сидел с Мануэлем Кортесом, Раулем Гарсия, и Карлосом Мендесом. Мануэль, отпивая бренди, сказал:

— Антонио, наши ударили по лагерю под Мадридом, но у них были танки, эти дьявольские машины. Мы потеряли 18 человек. Это все из-за русских. Если бы не они, то мы бы перестреляли там всех республиканцев. Нам надо бить сильнее, сжечь всю их технику.

Рябинин сказал:

— Мануэль, откуда сведения, что там советские солдаты и техника? Я слышал, что свои лагеря республиканцы очень хорошо охраняют, они не дураки и готовятся к возможному нападению. Если мы ошибёмся снова, то потеряем ещё больше.

Рауль, стукнув кулаком по столу, заявил:

— От наших людей в Картахене, Антонио! Они видели советские танки, ящики с оружием и людей, явно непохожих на испанцев. Ты вообще с нами или сомневаешься?

Рябинин ответил:

— Я с вами, Рауль. Но нужен план. Сколько людей у нас есть? Где будем бить?

Карлос, затянувшись сигаретой, сказал:

— Антонио, лагерь под Мадридом — это наша главная цель. Их танки и добровольцы в основном там. Наши ударят ночью, через несколько дней. Надо сжечь их технику, перерезать там всех. У нас есть около 100 человек, есть гранаты, винтовки.

Рябинин кивнул:

— Хорошо, Карлос. А с Барселоны кто-нибудь едет?

Мануэль ответил:

— Едут, Антонио. Сбор завтра ночью у старого моста.

Рябинин, выйдя из таверны, вдохнул холодный воздух Барселоны, пропитанный запахом моря, вина и табака. Его мысли были тяжёлыми: «Фалангисты готовят большой удар. Надо предупредить наших, но если они догадаются, кто передает информацию, то я буду мёртв». Он отправил зашифрованное сообщение о планах фалангистов.

Берлин в начале января 1936 года был скован морозом, температура держалась на отметке −5 °C, а снег падал мягкими хлопьями, укрывая брусчатку Унтер-ден-Линден белым покрывалом, которое хрустело под ногами прохожих. Алые флаги с чёрной свастикой, развешанные на строгих фасадах зданий, колыхались на ледяном ветру, их яркий цвет контрастировал с серостью камня и снега. Улицы гудели от скрипа трамваев, чьи рельсы блестели под тонким слоем льда, шагов прохожих, кутающихся в тяжёлые пальто и шарфы, и ритмичного топота патрулей СА, чьи коричневые мундиры мелькали в тусклом свете газовых фонарей.

Кафе «Кранцлер», расположенное на углу Унтер-ден-Линден и Фридрихштрассе, было тёплым убежищем от ледяного ветра, который нес циклон с Балтики. Его запотевшие окна светились мягким, янтарным светом, отражая силуэты посетителей, чьи тени дрожали на стекле, словно призраки старого Берлина. Внутри воздух был густым от запаха свежесваренного кофе, дорогих сигар, чей дым поднимался к потолку, и тонких духов элегантных дам, чьи меховые воротники поблёскивали в свете люстр. Звуки фортепиано, мягко исполняющего ноктюрн Шопена, смешивались с приглушёнными разговорами офицеров вермахта в штатском, дипломатов в строгих костюмах и светских дам в шёлковых платьях, сидящих за столиками, покрытыми белоснежными скатертями. Официанты в чёрных жилетах и белых рубашках скользили бесшумно, словно тени, разнося серебряные подносы с пирожными, ликёрами и кофейниками, чей аромат наполнял зал. Камин в углу потрескивал, отбрасывая танцующие тени на стены, украшенные гравюрами старого Берлина — города, который, казалось, исчез под тяжестью новых флагов и новых страхов. Атмосфера кафе была обманчиво уютной: каждый взгляд, каждая пауза в разговоре могли скрывать шпионскую игру, а за столиками прятались уши гестапо, готовые уловить малейший намёк на нелояльность. Посетители говорили тихо, их смех был сдержанным, а глаза скользили по залу, выискивая чужаков или слишком любопытных соседей.

Мария, сидела за угловым столиком, укрытым в тени, где свет от люстры падал мягко, не выдавая её лица. Её светлые волосы были уложены в аккуратный пучок, а тёмно-зелёное платье, строгое, но с тонким намёком на элегантность, подчёркивало её изящную фигуру. Её глаза скрывали холодный расчёт, а улыбка, тёплая и отточенная, казалась искренней, но была частью тщательно выстроенной маски советской шпионки.

Хельга знала генерала Эриха фон Манштейна не так долго, но за их участившиеся встречи она достаточно изучила его манеры: лёгкое постукивание пальцами, когда он нервничал, длинные паузы перед ответом на сложные вопросы, едва заметное напряжение в уголках рта, когда разговор касался политики. Эти детали были её картой, по которой она надеялась найти трещины в его лояльности нынешнему режиму.

Напротив, сидел Манштейн, в тёмно-сером штатском костюме, но с военной выправкой, выдающей его профессию даже без мундира. Его лицо с резкими чертами и внимательными глазами было спокойным, но пальцы, постукивающие по фарфоровой чашке кофе, выдавали едва уловимое напряжение. Его волосы, тронутые сединой, были аккуратно зачёсаны, а голос, был тёплым, но с оттенком настороженности, как будто он привык взвешивать каждое слово:

— Хельга, ты выбрала «Кранцлер» для встречи. Соскучилась по нашим беседам или работа у Круппа стала слишком утомительной?

Хельга улыбнулась, её улыбка была мягкой, с лёгкой игривостью, а глаза внимательно следили за его реакцией, подмечая каждую паузу, каждый жест:

— Эрих, ты знаешь, как я ценю наши разговоры. Работа у Круппа — это бесконечные контракты, цифры, отчёты. А твои рассказы — это как глоток воздуха. Но, признаюсь, Берлин волнует меня больше. Столько энергии на улицах, столько… надежд. Ты видишь это, сидя в своих штабах?