Я благоразумно молчал, не понимая на что он намекает.

— Значит, ты у нас теперь «Хранитель»? — Усмехнулся шеф.

— Я у ВАС «ЛОГИСТ». — Я выделил голосом три слова. — А сейчас — ещё и представитель компании по Дальневосточному региону.

— Ну да, ну да… — задумчиво проговорил шеф. — И ты, вот так, запросто, отдашь нам в пользование свой… Э-э-э-э… Дом.

— Но ведь пользоваться им буду Я и МОИ люди. — Слово «я» и «мои» я снова выделил голосом особо. — Так по договору…

— Да-да-да. Мы согласны. Но ведь ты понимаешь, что даже в случае частичного владения, мы… э-э-э… Частично владеем и его… э-э-э… Функциями.

— Отнюдь. Всеми функциями Дома владею только я. Либо кто-то по моему решению. О чём в договоре…

— Ну да, ну да. Ты сильно изменился, Май… Извини… Михаил.

— Кофе? — Спросил я, показывая на дом.

— Нет-нет. Давай закончим с формальностями, и я в аэропорт. У меня рейс на шестнадцать часов.

— Даже чаю не попьёте? — Спросил я, вспомнив ещё отцом любимый анекдот.

— Шутишь? Это правильно.

Мы подошли к стоящему посреди участка древнему дубовому столу, круглому, на витых ножках, накрытому выцветшей, но абсолютно чистой клеёнкой в едва заметную сине-зелёную клеточку. Шеф провёл по клеёнке ладонью и снова, словно обжегшись, отдёрнул её.

Он взял портфель, раскрыл и, достав папку с документами, положил её на стол. Однако шеф выглядел удручённым.

— Даже и не знаю, как сейчас себя с вами, Михаил вести?

— Всё остаётся, как прежде. Ничего не изменилось. Ни для кого. Ни для меня, ни для вас, ни для кого.

Честно говоря, я ничего не понимал, но держал «покер фэйс» и делал вид, что всё идёт по задуманному плану.

— Я понимаю. Спасибо вам. Вы не провожайте меня, Михаил. Такси уже вышло. Я сам доеду.

Шеф уехал, оставив меня в некотором недоумении.

— Уж не почувствовал ли шеф Дом? — подумал я. — Если я его не чувствую, не значит, что и никто не чувствует. Раз моя прабабушка была наделена силой, то и другие люди могут быть ею наделены. Или не люди. Феофан же намекал на нечисть всякую, что существует в этом мире, от которой они сбежали, троллей и ещё кого-то.

Я выпил заваренный, пока мы гуляли по саду, и уже остывший кофе (не пропадать же) и забрался на лежанку. На печи особенно хорошо думалось. И «прорасталось».

Я теперь понял, что Феофан имел ввиду, говоря: «прорастай». «Прорастая», я лучше и лучше чувствовал окружающий мир.

По работе мне часто приходилось ездить то в аэропорт, то на росийско-китайскую границу. До аэропорта было шестьдесят километров, а до дальнего пограничного перехода в Лесозаводске — около четырехсот. В зависимости от того, какой пограничный переход пропускал мой груз, туда я и ездил. И если я засыпал где-нибудь в Лесозаводске, ночью во сне я физически ощущал, как от меня в сторону Дома тянутся силовые корни. Кхм… Не корни, пока, конечно, а корешки… Моя связь с Домом крепла. Почему я радовался этому? Хм! Дом придавал мне силы, уверенности, смелости. Вот, ходил я к «соседям» со своим посланием и испугался так, что дрожал как осиновый лист. А теперь не дрожу. Встречались мы потом с их «султаном». И мне, не смотря на его рычащий голос и сверхмощную «харизму» совсем не было страшно. Говорил я с ним спокойно и уверенно и это сильно удивило «султана». К смелости бы ещё бы силы магической, чтобы отбиться, если что, но она во мне не проявлялась.

Ещё через Дом я мог пользоваться, хе-хе, интернетом. Тоже очень полезная функция, когда ты где-нибудь в Градеково, а там мобильная связь не очень. А в пути, так и вовсе есть мёртвые зоны. А через комп можно и по ватсапу написать и просто позвонить. Только картинки не пересылались. Нечем, пока, фотографировать, ха-ха.

Как-то меня разбудил полуночный звонок, который меня сильно удивил. Я потянулся за мобильником и понял, что это не его «рингтон». Сон улетучился мгновенно, когда я понял, что звонит старый городской аппарат. До этого по нему звонил лишь однажды знакомый моей бабули и всё. Свет Домик зажег в тусклом аварийном режиме. Я сполз на пол и крадучись подошёл к аппарату. Он дребезжал колокольчиками периодически, но настойчиво, как старый вредный будильник.

Машинально положив ладонь на колокольчики, я почувствовал, как молоточек защекотал руку и я быстро снял трубку.

— Алё! — Сказал я. — Слушаю.

— С какой Лушою? — Весело рассмеялся молодой девичий голос. — Ты кто, любезный? Зови к трубке Матрёну Карловну.

— Так… Э-э-э… Нету её.

— Как это, нету? А где она?

— Так, это… Ушла, — сказал я и поморщился от своей тупости. — Туда ушла.

— Туда? — Удивились на другом конце провода. — Вот те на…

В трубке помолчали и спросили, уже серьёзным тоном:

— А кто за неё?

— Я.

Там снова замолчали.

— И давно, ты за неё?

— Восемнадцать дней.

— Со всеми полномочиями?

Я подумал и нетвёрдо сказал.

— Не знаю. Вроде бы.

— Как величать-то?

— Михаил Николаевич.

— Сродственник, что ли? — Спросила трубка и, не дождавшись ответа, добавила. — И сколько лет новому хранителю?

Я молчал, почему-то наливаясь гневом. В горле саднило и я откашлялся, рыкнув прямо в трубку. Лампочка от этого вспыхнула сильнее, а на том конце провода ойкнули и, видимо, трубку повесили.

Я посмотрел на себя в зеркало, пригладил вставший дыбом ёжик волос и положил трубку на металлические рычаги. Телефон тут же затренькал снова.

— Слушаю, — сказал я.

— Э-э-э… Михаил Николаевич, — сказал мужской баритон. — Мы просим прощение за фривольный тон нашей сотрудницы. Э-э-э… Я прошу прощения. Сотрудник…Э-э-э… Будет наказан. Э-э-э…

— Короче, — хриплым голосом сказал я.

— Это из канцелярии недр звонят. Нужна ваша консультация и виза на… так сказать… вскрытие сокровища. Поступила заявка. От… Э-э-э…

— Почта есть? — Спросил я. — Ватсап?

— Как-к-кая почта? России?

— Германии, млять! Имэйл наш есть? Пришлите заявку на адрес. Записывайте.

Я продиктовал свой имэйл и повесил трубку.

Минут через десять перезвонили и сказали тем же мужским неуверенным баритоном:

— Мы это… Нарочным пришлём.

— Сейчас? — Опешил я. — Ночь же.

— А вы, это.… По ночам спите, что ли? — Удивились в трубке.

— А что в этом удивительного? В девять утра приходите, — сказал я почти грубо и повесил трубку.

Сон прошёл. Я сидел за столом в трусах. Рука потянулась к слегка подсохшим гренкам, но я сдержал себя.

— Ночью только вода, — сказал я сам себе и раскрыл ноутбук.

Что это за «канцелярия недр» такая? Что за сокровища? Я-то тут причём?

Вдруг распахнулась «щель» и проявился Феофан.

— Здрав будь, Микаэль. — сказал он. — Чую, не спишь. Кхе-кхе… Вот и зашёл на огонёк.

— А… Здорова, дед Феофан. Чай, кофе? — Спросил я. — Или нельзя?

— Тута мне всё можно, но без сладкого. Взвар у Матрёны добрый был…

Чайник со взваром сам налил в кружки кипяточку. В печи всегда стоял готовый.

— Пришло время, немного рассказать тебе. То, что можно пока. Больше того, что скажу — не спрашивай. Уточняй, но осторожно. Понял?

— Да. Только… Может мне одеться? Неудобно как-то.… В трусах.

Старик махнул рукой.

— Ты здесь такая фигура, что даже если в трусах выйдешь на Большой Совет, все примут, как должное, — он рассмеялся. — Но…. У нас так не принято. Это тёмные себе позволяют…. И нагишом, и без кожи являться, и без голов. Запугивают друг друга, да смертных. Так что, кого таким тут увидишь, не тушуйся. Сила твоя им вровень. А где и поболее будет. Справишься.

— Какая сила? Нет у меня никакой силы! — нервно сказал я.

Феофан насупился, почесал бороду и… пожал плечами. Я же, представив людей без кожи, пришедших на собрание, поёжился и задержал перед губами кружку, сдерживая рвотный эффект.

— Тут когда-то давным-давно была сварожья ночь. Миром правили тёмные силы. Сейчас, лет уже как триста, начался сварожий день. Но до полдня его ещё очень далеко и тёмные силу имеют немалую. Да и пользуются ею себе на радость и люду смертному на беду. Ты — хранитель Кона. Жить по Кону — значит слышать душу людскую. Кон — это совесть. Живя по Совести, приближаешься к «покою Рода», начинаешь слышать и чувствовать жизнь тела матери-земли. Тёмные склоняют смертных заступать за Кон, и жить по Закону. По их закону. Мы же живём по Кону. Вот и вся недолга. Твоя задача простая. Хранить Кон.