Я закончил все скорбные дела и вернулся в бабушкин дом за своей дорожной сумкой. Переодеваться не стал. Мне хотелось быстрее покинуть эту всегда родную, но сегодня вдруг осиротевшую, маленькую комнатку.

Домик был крохотный и иных комнат не имел. Полкомнаты занимала печь, и бабуля спала на ней. Я же, когда приезжал к бабушке на школьные каникулы, спал на широченной лавке возле окна на тюфяке, наполненном высушенным пахуче-душистым разнотравьем.

За домом находился маленький дворик и маленький клочок огорода. Это всё, что осталось от некогда большого участка, который приезжали обрабатывать все мои тётки и дядьки. Город постепенно поглотил бабушкину землю и зажал домик своими зданиями и дорогами.

Я постоял в дверях, осмотрев на прощание скудное убранство покидаемого домика детства, запер на висячий замок входную дверь и стал подниматься по деревянной лесенке, с утра убранной мной от снега, навалившего за ночь. Лесенка выходила прямо на автобусную остановку, куда я и поднялся.

Вдруг кто-то маленький и закутанный в тряпьё стукнулся об мои ноги, пытаясь спуститься к домику.

— Ты куда? — Опешил я, едва устояв на ногах.

Бродяжка вскинула на меня взгляд спрятанных далеко под шалью глаз и что-то невнятно пробурчала.

— Нет там никого, — сказал я, ничего не разобрав.

Она снова посмотрела на меня, и в её глазах блеснули слёзы.

Мы стояли на заснеженной автобусной остановке, переминаясь с ноги на ногу. Морозный снег хрустел под подошвами.

— «И что с ним будет?» — Подумал я. — «Мне он точно пока не нужен. Воевать в открытую за сотку земли в центре города? Хлопнут же! А хочется ещё пожить немного».

— Пошли, — сказал я, спустился снова по лесенке и отпер дверь домика.

— Вот, можешь устраиваться, — сказал я, входя, — а я поехал. Вот ключи.

Я, покачав рукой, погремел тремя ключами, связанных верёвочкой. Никогда не задумывался, почему на ней три ключа, а тут вдруг мелькнула мысль: «Зачем?».

Мелькнула и утонула в ворохе других, более значимых: такси, самолёт, работа.

— Тебя как зовут? — Спросил я.

— Федя Рассвета Карловна, — прозвучало из-под платка глухо, но внятно.

— Как? — Переспросил я.

— Глухой, чоли? — Спросила «Федя Рассвета» хриплым басом.

Я раскрыл рот, поперхнулся слюной и закашлялся.

— Ты мужик, что ли?

— Сам ты… Мужик… Горло морозом перехватило.

Бродяжка ловко раскуталась, развязав узлы платков на животе, и передо мной оказалась старушенция каких-то невообразимо древних лет. Сморщенная лицом и седыми, убранными под платок, волосами. Её маленький носик, оттаивая, шмыгал.

— Здравствуй, Михал Батькович, — сказала она, кланяясь мне до земли. — Извиняй, что не поспела.

Она была так мала ростом, что я подумал: «А как она здесь справится с печью, кастрюлями на полке?»

— Ты сама управишься? — Спросил я, и вдруг понял, что она знает моё имя. — Ты откуда меня знаешь?

— Так… Это… Сызмальства. Бабка я твоя. Двоюродная. Забыл? Давно не виделись.

Я опешил, но звякнул мобильник, и я на него отвлёкся. Такси.

— Не помню… Мне на самолёт надо. Как же ты управишься сама-то? Достанешь, или снять? — Я показал на кастрюли.

Федора Карловна вдруг взлетела над полом и сняла с крючка две железные кружки. Потом подлетела к столу и поставила кружки на белую накрахмаленную скатерть с вышивкой по краю. Всё ещё горячий чайник вылетел из печи сам и стукнулся на стол рядом, выплеснув из носика немного воды. А я медленно осел на лавку, правда, не забыв нащупать её руками.

Мыслей не было. Они в испуге попрятались.

Снова зазвонил мобильник.

— Отменяй такси, возвращай билет на самолёт. Поговорить надо. Быстро не управимся, — сказала Федора Рассвета Карловна.

— «Федорино горе», — всплыло название стишка Корнея Чуковского, часто читаемого мне бабушкой в раннем детстве. Бабушка, кгда читала его, всегда искренне веселясь. И теперь я, вдруг, понял, почему.

— Это не про меня, — насупясь, буркнула Федора.

Я, не раздумывая долго, вышел на улицу и расплатился с таксистом-узбеком, который, удивлённо приняв деньги, спросил:

— Что-то случилось брат?

— Рейс отменили.

— А… Ну давай!

Я вернулся в дом. И раскрыв ноутбук, перенёс дату вылета. Аннулировать билет пока не стал.

— Не пригодится он тебе, — сказала бабушка Федя, уже чистя картошку.

Я постепенно приходил в себя. Морозный воздух и разговор с узбеком вернули меня в реальность.

Снова присев на лавку, я заглянул в придвинутую мне кружку. Обычный бабушкин чай с травами и сушёной малиной. Как я люблю.

— Рассказывай, — сказал я, и отхлебнул горячее питьё. — Кто ты и откуда?

— Я же сказала тебе, — рассмеялась она. — Я твоя двоюродная бабка. Хотя, не… Скорее — троюродная.

Она делала ударение на «троюрОдная», поэтому звучало забавно.

— Сродственники мы, короче. По прадеду твоему. Тот ещё был охальник, царство ему…

— И откель ты нарисовалась «такая», бабушка, — в тон ей спросил я, несколько «юродствуя».

Федора глянула искоса на меня, и снова перевела взгляд на нож и картофелину, и усмехнулась.

— Пришёл в себя, значит. Шутишь. Это хорошо. Крепкий разум. Матрёна Карловна закалила.

И я понял, что отчества… э-э-э… у них… у бабушек… действительно одинаковые. Хотя… Может эта карлица просто мошенница? И притворяется?

— Не обманщица я, — хехекнула гостья. — Тушёнка есть? — Спросила она и открыла в стене за печью небольшую дверку «уличного холодильника». — Есть. Нашенская. Домашняя.

Меня неприятно кольнуло слово «нашенская», произнесённое карлицей так, что по спине пробежал морозец. Но я сдержал свой ещё не полностью сформировавшийся вопрос.

— Не боись, не человечина… Хотя в былые времена… Ох и лютые были денёчки… Да-а-а… Кое у кого имелась и такая. Э-хэ-хэ…

Карлица вывалила половину стеклянной банки тушёнки в чугунный горшок, промыла картошку в воде, порезала на небольшие куски, переложила её туда же, налила чистой воды и поставила посудину в уже разожжённую печь. Ну, как поставила? Горшок сам влетел в печь, и заслонка печи закрылась.

Старушенция залихватски хлопнула в ладоши, пошла в пляс, отбивая подошвами сапог «прощай молодость» ритм, и запела хриплым, ещё не восстановившимся с мороза голосом:

— Раньше были времена, а теперь мгновения…

Она глянула на меня и поперхнулась. Я знал эти «бабушкины» частушки. Русские-народные, блатные-хороводные.

— Извини, милок, забылась.

— Рассказывай, — сказал я грозно.

Мне становилось скучно. Ну, посуда и сама бабка летает и что? Мне-то, какое до всего этого дело? Мне домой надо! На работу! Шеф уже звонил, уточнял про самолёт.

— Ну да, ну да… — засуетилась Федора, пристраиваясь на маленькую табуреточку.

Раньше я думал, что она детская. Ан, не так всё просто в этом доме.

— Я живу там… э-э-э-э… В ином мире. Нет-нет, не в загробном, — отреагировала она на мои, скакнувшие вверх, брови, — а в ином. Другом. Проход в него через «щель». Покажу… Раньше я приходила прямо сюда, а сейчас, когда Матрёна усопла, на это место табу наложено. Покамест она, значится, душу свою отседава не заберёт и домик в хорошие руки не пристроит. А мне с тобой очень поговорить надо было, вот я и прошла от другой «щели» ажно целую автобусную остановку пешком.

Посмотрев на её коротенькие ножки, я понял, что для неё это почти подвиг.

— Да не… Я скорая и сильная. Только мороз нонче крепок. Да ещё ваш ветер с моря… Не люблю его. Вообще, зимой у вас погано.

Она проглотила букву «г» так, что я подумал — «хохлуха».

— Всё верно. От тех краёв мы отошедшие.

— На Украине, что ли, живёшь?

Я удивился. Иной мир? Наверное. Другой он стал сейчас.

— Да что ты, Михась, — она рассмеялась. — До моего мира на паровозе не доедешь и на самолёте не прилетишь. Вот смотри. Отсюда открыть щель можно. Чего кота тянуть за… это самое.