— Да я в… и не на таких ездил.

— Попутчика возьми!

— Не положено! — Сказал Мальцев со значением в голосе, но всё же притормозил возле Попова, вышедшего из кабака вслед за начальником.

Их троих пока поселили на конспиративной квартире. Как сказали, на пару дней.

— Где пара дней, там и пара недель, — подумал тогда Чижов, вспоминая бабушку Харитину.

«Тысячекоечная» жила по законам больницы, но не все пациенты им подчинялись. И речь тут не шла о всякой «околокриминальной» шелупони от мала до велика, качавшей права в приёмном покое. Там к этому уже были привыкшие и на угрозу позвонить «Билу», спрашивали: «Тебе набрать его номер? Или со своего телефона брякнешь?»

Нет, режим нарушал Греков Валерий Васильевич, и, казалось бы, что в этом такого? Лежит пациент себе в коммерческой палате и делает там, что хочет, так нет. Не хотел Валерий Васильевич, тридцати пяти лет отроду, находиться в своей персональной палате. По его словам, кровать не давала ему спать.

— Да скидывает она меня, — плача, жаловался он дежурной медсестре. — Вот, как только полночь звякнула, так и началось. И холодильник рычит.

— Он на всех рычит, этот холодильник, — сказала медсестра, с недовольством отрываясь от книжки.

— Можно я у вас на диванчике в ординаторской? Я денег дам!

— Не нужны мне ваши деньги. Я сама на нём спать буду. Или вы на что-то намекаете⁈ — Возмутилась девушка.

Впрочем, не очень-то и возмутилась, заметил бы наблюдатель, но наблюдателей не было, как и простых свидетелей дальнейших событий.

— Пойдёмте, посмотрим, что там у вас, — сказала девушка, кокетливо поправляя волосы, и со вздохом поднявшись, пошла в сторону коммерческой палаты.

Она шла по длинному и тёмному коридору, почему-то замедляя шаг. Греков шёл за нею следом, как сомнамбула. Со стороны палаты веяло холодом.

— У вас окно открыто? Зря. Постель отсыреет. Туман, — сказала медсестра, но пациент не ответил.

Девушка оглянулась и в темноте коридора на фоне тёмной фигуры Грекова она увидела свечение его глаз.

— «Показалось», — подумала она и шагнула в палату.

Дикий крик пронесся по больнице, и разбудил многих больных, но мало кого встревожил. Больница же, а не санаторий…

Михал Василич проснулся неожиданно. Светящиеся стрелки наручных часов показывали три часа ночи.

— Подъём, орлы, — крикнул он. — На сборы две минуты.

Он взял рацию.

— Карпаты — четыре два один.

— Карпаты слушают.

— Опергруппу РУБОП с СОБРОМ к больнице… тысячекоечной… срочно. Хирургия, коммерческая палата, Греков. Пожарных с… хернёй, что натягивают внизу… Под окно палаты.

— И где его искать, то окно? — Едва удерживаясь от смеха, спросил дежурный.

— Угловое справа. Срочно! Старлей! Шевели булками! Время пошло.

С Эгершельда по пустынному городу «охотники» доехали минут за двадцать, но СОБР и пожарных не опередили. Да и не хотели.

— Четыре два один — Карпатам.

— Четыре два один.

— Палата, вроде как, закрыта на ключ.

— Внизу ловят?

— Да.

— Ломайте. Брать только живьём.

После первого удара собровской чугунной «ноги» в дверь Валерий Васильевич Греков с разбега выпрыгнул из окна, и едва не перелетел натянутое пожарной командой спасательное полотно. Но те, будучи ребятами опытными, поймали прыгуна и укутали тем же тентом.

Когда тент изнутри вдруг был вскрыт каким-то острым предметом, все поняли, что у пойманного преступника нож. Тело в полотне повалили на землю и, после нескольких ударов спецсредствами, а именно — армейскими ботинками, оно (тело) успокоилось, потеряв сознание, и дало себя обездвижить наручниками и «наножниками».

То, что перед бойцами СОБРа был особо опасный преступник, никто не сомневался. Во взломанной палате на кровати лежало исполосованное скальпелем тело молодой девушки, а на табурете стояла солонка и перчик. Чудовище во время прихода СОБРа ужинало.

— Ты не понимаешь, — угрюмо сказал Греков. — Я не мог поступить иначе.

— Не мог не сожрать девчонку? — Спросил следователь РУБОПа, и, не выдержав, дал Грекову подзатыльник.

— Это не я её… Это он.

— Кто он? Поясните.

— Чернобог. Вернее… Его сын — Горын. Хотя… Всё равно он в трёх ипостасях. Они по очереди приходят и пытают меня. Зря я раскрыл икону.

— Кто приходит? По порядку.

— Вий, Горын и Кащей.

— И когда они к тебе стали приходить?

— Да вот, месяц как. До этого всё хорошо было. Бизнес пёр, как… Хорошо пёр, короче. А тут… Иконка упала и раскрылась. Чуть-чуть. Гвоздики отошли. А там ещё одна икона. И пустое место от креста.

— А причём тут китайцы, корейцы? Пака, соседа твоего, кто убил?

— Так китайцы и пришли ко мне буквально на следующий день, как икона вскрылась. Они стояли у меня обе на полке, иконы. Да и не иконы это. Макош и Перун. И тут приходят китайцы. Продай, говорят… А я и не говорил никому. Давно когда-то. Но я считал, что это у меня «Мария Магдалина». Её так и специалисты определяли, пока оклад не сняли. А тут и Перун, муженёк её, оказывается, в ней спрятан был.

— И что китайцы?

— Я им говорю, нет ничего, а они — отдай, это наше. Я заржал, и говорю: Перун и Макош ваши? Они: «Наши — Горын, Вий и Кащей. Давно воюют с вашими. Надо побеждать. Отдай, пока хуже не стало.» Главное — отдай! Не «продай», а «отдай». Я бы продал, зачем мне проблемы древних Богов?

Он замолк, видимо переживая всё заново.

— И?

— Я рассказал Паку. Он сказал: «Они ох*ели! Давай я у тебя куплю?» И я продал. Нормальную цену взял. А на следующий день услышал у Валерки шум и пошёл, на свою голову. Но они и так бы ко мне пришли, потому, что Пак не знал, куда делся знак Сварога. А я знал.

— Что за знак? — Спросил следователь.

— Крест. Не крест, а солярный знак, в виде креста.

— И где он?

— У Чижова, одноклассника. Я у него икону выменял. Я видел. Он его на шее таскал. Весь десятый класс. Я сначала не понял, что они хотят от меня. Сварог, Сварог! Солнце! Крест! А когда понял, уже поломанный весь был. В больнице они от меня отстали, и вдруг сегодня ночью снова. Он несколько раз приходил и требовал кого-то убить, чтобы Чижов пришёл в больницу. А чего ему приходить? Он — хрен знает где! Говорят, в Москве или в Питере в администрации.

— Кто приходил? — Аккуратно, чтобы не спугнуть, спросил следователь.

— Сегодня все трое приходили. Спорили меж собой. Кащей, тот хитростью всё хотел. Вий, просто придушить предлагал, а Горыну только сожрать бы кого. Вот он в меня и вселился. Крови, говорит, и мяса хочу.

Стоящие за зеркальным стеклом комнаты допроса Михал Василич и начальник убойного отдела УБОПа переглянулись.

— В дурку настроился, гадёныш, — цыкнул зубом Злобин.

— Разочарую вас, Александр Николаевич. Скорее всего, он не «гонит».

— Да ну вас, Михал Василич! Скажете!

— А как, Валерий Васильевич, к этой теме отнести убийство Макаренко? — Продолжал допрос следователь.

— Я про убийства ничего не знаю, — взвился «Грек». — С девкой, да… Грех есть… И то… Не по моей воле. А убийства мне не шейте!

— Но ведь убийства китайцев и Кима произошло сразу после нападения на Пака и вас.

— Так и вот! Я в больничке был! Сами с этими «кимами» разбирайтесь.

— Почему «кимами»?

— Мне Пак позвонил в тот же вечер, как забрал у меня икону, и сказал, что они вскрыли второй тайник и нашли там какие-то молитвы. Позвали Кимёныша, тот по-старославянски «шпрехает», он прочитал. После этого что-то, говорит, грохнуло. Я сам слышал. Мы ж рядом… Думал, кого-то рванули. Грохнуло, короче, и младшему Киму поплохело. Едва откачали. А он вскочил на ноги, схватил этого… Перуна… и ходу. Вместе с молитвой. Он это, походу, китайцев валит. Говорят, что его завалить ни у кого не получается. А Китайцы папаню его вальнули, когда узнали от Пака, что сынок образ Перуна стащил.