— Боже…

Аксель стоит на лестничной площадке, на его лице откровенное отвращение.

— Мама и преподобный не в духе, так что хотя бы притворитесь приличными. Не трахайте друг друга глазами, ладно?

— Это ради них или ради тебя? — бросает Шелби, когда мы спускаемся до подножия лестницы.

— Ради всех. — Он замолкает и хватает меня за рукав. — Я сказал им, что приехал с приятелем. Они думают, что ты был наверху и отдыхал после перелёта. Они будут вести себя прилично, потому что так принято, но если не хочешь, чтобы дерьмо попало на вентилятор, держи руки при себе, понял?

— Понял, — отвечаю я. Шелби усмехается, но добродушно. Кажется, мы оба чувствуем облегчение от того, что он уже в курсе.

Шелби идет вперёд, но Аксель задерживает меня.

— Джи-Джи, — говорит он, теребя пирсинг на брови, — это она так записана у тебя в телефоне?

— Ага.

— И что это вообще значит?

Я глубоко вздыхаю и смотрю на друга.

— Ты точно хочешь знать?

— Нет. Но ты мне всё равно скажешь.

— Это моё прозвище для неё. Джи-Джи. Хорошая девочка.

В его глазах мелькает тень. Я даже замираю на секунду от мысли, что он все-таки может меня убить. Челюсть сжалась, он разворачивается и уходит, бросая через плечо.

— Ладно, я сам виноват. Не надо было спрашивать.

— Ага, — фыркаю я, догоняя. — Действительно не надо было.

Как и сказал Аксель, родители встречают нас улыбками и вежливыми фразами, когда мы входим на кухню. Но гулкое и ощутимое напряжение висит в воздухе. Особенно между Рейкстроу-старшим и его детьми. Со мной они любезны, спрашивают про мои занятия, про семью.

— У Рида семь братьев и сестёр, — говорит Шелби, пока мы уплетаем за обе щеки, пожалуй, самую сочную грудинку в моей жизни. Теперь понятно, почему Шелби так хорошо готовит.

— Семь? — удивляется преподобный. — Это так хлопотно и сложно.

— Так и есть, — говорю я, отпивая сладкий чай. — Но они знали, на что идут. Они усыновили каждого из нас из приютов.

— Что ж, — говорит миссис Рейкстроу, с явным восхищением, — это замечательный пример служения Богу.

— Думаю, им просто нравится хаос, — пожимаю плечами.

По какой-то причине, эта тема меняет настроение за столом. Все ищут, о чём бы поговорить, кроме семейных распрей между Акселем и его отцом или того факта, что Шелби разорвала свою помолвку. Поэтому теперь всё внимание приковано ко мне.

— Рид ещё и талантливый художник, — добавляет Шелби, беря меня за руку под столом. — Спортивный отдел поручил ему разработать дизайн нового логотипа хоккейной команды и Рид прекрасно с этим справился. Новую форму и фанатский мерч можно будет увидеть уже в плэй-офф.

Преподобный Рейкстроу медленно жует, отрывает кусочек булочки, потом наконец спрашивает.

— Ты попадаешь в плей-офф?

Аксель моргает, будто только что осознал, что отец обратился к нему.

— А… да, — он бросает взгляд на меня, — у нас уже почти гарантировано место в финале. Если выиграем игру в эти выходные, поедем в Чикаго на финальную шестёрку.

Преподобный больше ничего не говорит. Мама Шелби подхватывает.

— Значит, ты получишь диплом по графическому дизайну? — Я киваю, жуя мясо. — Наверное, после выпуска начнёшь искать работу?

— На самом деле, у меня она уже есть. Меня приглашают в Нью-Йорк. Искусство — это навык, который я оттачивал, где бы ни жил. И если я чему-то и научился за последние двадцать лет, так это тому, что резервный план необходим. — Я сжимаю руку Шелби. — Я вырос в нестабильности, без права выбора, без контроля над тем, где буду жить и с кем. Поэтому я делаю всё, чтобы обезопасить себя. Но моя приёмная семья, особенно отец, научили меня следовать за мечтами.

После этих слов вопросы иссякают и возвращается напряжение. Это понятно по тому, как отец Шелби то и дело бросает на нас взгляды, словно пытаясь разгадать какую-то загадку.

Когда ужин заканчивается, я с облегчением вздыхаю. Шелби поднимается, собирая тарелки.

Когда она тянется за блюдом, на котором лежало мясо, я касаюсь её запястья.

— Я сам.

— Рид.

Я оборачиваюсь и смотрю на отца Шелби.

— Да, сэр?

— Я хотел бы поговорить с тобой наедине.

— Конечно. Только занесу это на кухню.

— Буду в библиотеке.

Я отношу посуду и ставлю на стол у мойки. Оборачиваюсь, в дверях кухни стоят Аксель и Шелби. Он закатывает глаза.

— Я же говорил не трахать друг друга глазами.

— Мы этого не делали... — она осекается. — Заткнись.

— Ещё как делали. И теперь, когда я знаю об этом, не могу не замечать. — Он смотрит на меня. — Преподобный, наверное, просто хочет спасти твою душу или что-то в этом роде. Что бы ни было, скажи ему, что крещёный. Я не хочу идти к ручью сегодня ночью.

У меня округляются глаза, но Шелби фыркает.

— Не слушай его. Папа не собирается тебя крестить. — она морщит нос. — По крайней мере, я так думаю.

По пути к библиотеке я пытаюсь понять, что от меня хочет отец Шелби. Стучусь в открытую дверь. Он отзывается, и я вхожу.

Преподобный сидит в кожаном кресле у камина. Показывает на кресло напротив:

— Присаживайся.

Я опускаюсь, ощущая вес его взгляда.

— Спасибо за ужин, — говорю я, решив сразу перейти к делу. — И спасибо, что позволили остаться на ночь.

— Ты, похоже, хороший друг Акселя.

— Он один из моих лучших друзей. Всегда рядом на льду и за его пределами.

Он кивает.

— А моя дочь?

Ага. Значит, не про крещение. Я сдерживаю желание вытереть потные ладони о джинсы.

— А что с ней?

— Хоть я и верю в чудеса и божественное вмешательство, — его глаза, такие же голубые, как у его детей, сверлят меня, — в совпадения я не верю. Тот факт, что ты появился в день, когда моя дочь разрывает помолвку и заявляет, что возвращается на восточное побережье, выглядит подозрительным совпадением.

— Ваша дочь самостоятельная. Вам это должно быть известно.

— Раньше она такой не была, — говорит он жёстко. — Пока не сбежала.

— Преподобный Рейкстроу, — я подаюсь вперёд, — вы хотите услышать правду?

— Всегда.

Что ж, пора выложить карты. Ну, почти все. Я не забыл, что Шелби говорила про его сейф с оружием.

— Я никогда раньше не встречал вашу дочь до того, как она появилась в Уиттморе испуганная и растерянная. Она искала место, где могла бы найти утешение и подумать о своем будущем. Такой возможности, вероятно, у неё раньше не было. Аксель не колебался ни секунды. Как, впрочем, и все мы, кто живёт в доме. Он очень её оберегает.

— Мне известно, что моя дочь считает, будто за неё всё решали. И она права. Некоторые вещи слишком важны, чтобы оставлять их на усмотрение молодёжи. Но, несмотря на её истерику, я не верю ни на секунду, что Шелби не захотела бы вернуться домой и пойти по намеченному пути, если бы что-то не изменилось.

— Так это она изменилась.

Он качает головой.

— Тогда почему она смотрит на тебя, будто ты лично повесил луну на небе?

Похоже, с задачей «не трахать друг друга глазами» мы действительно провалились. Я мог бы начать объяснять, что дал Шелби возможность почувствовать вкус жизни, что поддержал её желание видеть мир шире. Но это только между нами. Это не то, что кто-то имеет право использовать против неё. Я смотрю преподобному прямо в глаза.

— Ваша дочь заслуживает мужчину, который будет за неё бороться. Который поможет ей осуществить мечты. Который даст ей право выбора в её жизни, в её будущем. Она не разменная монета для вашего наследия. И любой, кто знает Шелби, это поймёт.

— И ты думаешь, что парень с трудным прошлым и непредсказуемым будущим, занимающийся спортом сможет дать всё, что ей нужно?

— Шелби сама даст себе всё, что ей нужно. Потому что она сильная, способная и независимая женщина. — Я встаю, показывая, что разговор закончен. — Если мне повезёт, я проведу с ней всю жизнь. Но это будет её выбор. Не мой и не чей-либо ещё.

Я выхожу из комнаты, одновременно ощущая и тревогу, и удовлетворение. Кажется, я сказал то, что нужно. Хотя, возможно, стоило сразу собрать чемодан. Не думаю, что после такого меня захотят видеть здесь дольше одного вечера. Поворачиваюсь в сторону лестницы и буквально врезаюсь в Шелби.