И он чувствовал меня. Всю мою боль от предательства Игоря, страх за родителей, отчаяние в первые дни здесь. Мою ярость на его обман. И мою… растущую привязанность. Моё восхищение его умом, раздражение его чёрствостью, странную нежность к его неуклюжим попыткам проявить заботу. И то тёплое, светлое, пугающее чувство, что зародилось где-то между совместными победами и глупыми ссорами и расцвело в полёте над ночным городом.

Наши сознания, наши души сплетались в единый узор вместе с сознанием Дома. Это было не поглощение, не растворение. Это было расширение. Я оставалась собой — Ольгой Соколовой, бывшей управляющей, успешной хозяйкой отеля. Аррион оставался собой — драконом-артефактором, саркастичным и педантичным. Но теперь между нами не было границ. Мы понимали друг друга без слов. И Дом был с нами — не как слуга или инструмент, а как третья, древняя и мудрая часть нашего нового «мы».

Дом стал продолжением нас, а мы — частью Дома. Я ощущала каждую комнату, каждый коридор, как собственное тело. Я знала, что Иви протирает пыль в «Эльфийских Рощах», а Лазурит медитирует у фонтана в своей комнате. Я чувствовала, как Грум-Гр на кухне режет овощи своим огромным ножом, и как Ксиландор в холле разливает травяной чай

Мы могли изменить Дом — простым желанием. Захотим — и стены сдвинутся, комнаты перестроятся, вырастут новые этажи или, наоборот, схлопнутся в точку. Мы можем свернуть его внутрь наших душ, унести с собой, как улитка раковину.

Дом больше не был привязан к следам в междумирье. Он был привязан к нам. Мы могли оборвать все внешние нити, все старые якоря, оставив только одну — тончайшую, почти невидимую тропу для тех отчаявшихся путников, для кого Дом был последней надеждой.

Мы можем перемещать его сквозь время и пространство, сделать невидимым, неуловимым. Он стал продолжением нашей воли. Живым артефактом, чье псевдосознание, его личность, его память — все это сохранилось, но теперь было вплетено в нас.

Это было и пугающе, и головокружительно.

И тут, краем нашего нового, объединенного восприятия, мы ощутили толчок. Резкий, агрессивный. Маги Времени и Пространства закончили подготовку. Они начинали атаку. Щупальца их силы потянулись к Дому.

«Сейчас», — мысленно сказали мы с Аррионом одновременно.

Мы не стали обороняться. Мы сделали нечто иное.

Усилием воли, рожденным из нашего слияния, мы оборвали все тончайшие нити-якоря, связывавшие Дом с другими мирами. Все, кроме одной — той, что мы оставили намеренно. Той, что вела в никуда, в чистую возможность. Отчаявшийся путник, ищущий убежища, все еще мог найти дорогу сюда. Но выследить Дом по его прошлым визитам стало невозможно. Он просто исчез из сети их отслеживания.

И в тот же миг мощный, чужой, структурированный разум — коллективный разум Магов Времени и Пространства — упёрся в пустоту. Их растерянность, а затем ярость были почти осязаемы.

И тогда мы сделали последнее. В тот же миг перед мысленным взором атакующих магов, там, в пустоте междумирья, куда они целили свой удар, возникла иллюзия. Образ меня и Арриона, стоящих плечом к плечу. Наш голос, слившийся в один, прозвучал в их сознании, холодно и неоспоримо:

«Гильдия Времени и Пространства. Ваша попытка незаконного вторжения и захвата зафиксирована. Все ваши действия, включая шантаж и угрозы в адрес Хранительницы, записаны. Если вы не отступите немедленно и навсегда, завтра утром во всех известных мирах, на всех частотах и во всех медиа появятся неопровержимые доказательства вашего вероломства. Вся Мультивселенная узнает, как вы охотитесь на уникальные артефакты и их хранителей. Ваша репутация будет уничтожена. Вам не будут доверять даже опустившиеся бродяги. Отступите. Сейчас».

В нашем общем восприятии мы увидели, как образы — запись их первой атаки, шантаж Элдора — вспыхнули перед ними, как яркие голограммы. Мы чувствовали их замешательство, ярость, расчет. Они оценивали риски. Иллюзия, которую мы создали, была безупречна и насыщенна деталями.

Они отступили. Не потому, что испугались угрозы силы, а потому, что испугались угрозы позора. Для структуры, живущей репутацией и контролем, это было страшнее любого боевого артефакта.

Ритуал завершился. Связь осталась — глубокая, неразрывная, тихая, как собственное дыхание. Но я снова ощущала границы своего тела, слышала гул механизма, видела Арриона напротив. Он смотрел на меня, его лицо было бледным от напряжения, но в глазах светилось то же самое осознание чуда и усталости.

Мы медленно опустили руки. Я чувствовала каждую пылинку в подвале, каждый вздох спящих фей наверху, мерное покачивание Лазурита в его комнате. Дом был со мной. И он был со мной не как хозяин, а как часть меня. Я могла уйти куда угодно, и он был бы со мной. Связь не обременяла — она освобождала.

— Ну, — выдохнула я, чувствуя, как дрожат колени. — Кажется, справились.

Аррион кивнул, проводя рукой по лицу.

— Да. Теперь мы с тобой и жилой комплекс — вместе навсегда. Романтично.

В его голосе звучала усталая ирония, но сквозь неё пробивалось что-то другое — чистая, сияющая радость. Та же радость, что пульсировала и во мне, выплёскиваясь через край после победы, после чуда только что пережитого Слияния. Это чувство, горячее и ослепительное, било ключом, и его невозможно было сдержать.

Наши взгляды встретились, и в них уже не было усталости — только это взаимное, всепоглощающее ликование. Тончайшие нити связи, всё ещё живые после ритуала, мгновенно донесли до каждого всплеск чувств другого. Его восторг отозвался во мне яркой вспышкой, моя эйфория ударила в него встречной волной. Это было как короткое замыкание, подпитывающее само себя, превращающее две отдельные радости в единый, неукротимый пожар.

Аррион, казалось, забыл про усталость. Он резко, почти порывисто, наклонился ко мне. Его рука обернулась вокруг моей талии, а пальцы другой руки коснулись моей щеки. В его синих глазах пылало то же пламя, что разливалось жаром по моим жилам.

— Ольга, — вырвалось у него хрипло, больше вздох, чем слово.

И его губы нашли мои. На этот раз в поцелуе не было осторожности, не было вопросов. Он был страстным, властным, безудержным — прямым выражением всей накопленной за день ярости, страха, надежды и этого дикого, опьяняющего торжества. Я ответила ему с той же силой, вцепившись пальцами в его распущенные волосы, чувствуя, как прохладные шелковистые пряди скользят между пальцев. Его язык коснулся моей губы, требуя, и я впустила его, позволив волне чужих и своих чувств накрыть меня с головой.

Через призму ослабевшей, но всё ещё живой связи я не просто чувствовала его — я ощущала его наслаждение так же остро, как своё собственное. Двойной восторг, отражённый и усиленный, захлёстывал, лишая разума. Я чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с моим, как напрягаются мышцы спины под моими ладонями, как он полностью растворяется в этом мгновении. Его рука соскользнула с моего затылка, скользнула по плечу, по спине, прижимая меня к себе так сильно, будто он хотел стереть последние невидимые границы между нами.

Мы дышали друг другом, теряя счёт времени. Поцелуй длился и длился, перетекая из яростного и требовательного в глубокий, медленный, почти невыносимо сладкий. Он исследовал каждый изгиб моих губ, уголки рта, а потом снова становился жадным, ещё более обострённой этой нежностью. Я отвечала ему, кусая его нижнюю губу, слыша его приглушённый стон, чувствуя, как он в ответ сильнее вдавливает меня в стену за спиной, которую я внезапно ощутила. Мы были двумя половинками, на мгновение снова слившимися в одно целое, движимые чистой, необузданной радостью бытия и обладания.

Казалось, этот поцелуй мог длиться вечность. Но постепенно пламя начало менять свой характер. Яростный напор сменился на глубокое, размеренное горение. Мы замедлились, но не отдалились. Его губы стали мягче, ласкающими, а руки перестали сжимать, начали гладить — по спине, по бокам, его большой палец нежно провёл по моей щеке, стирая слезу, которую я сама не заметила. Я расслабила хватку в его волосах, просто позволяя им перетекать сквозь пальцы, касаясь его шеи, чувствуя пульс, бешено стучащий под кожей.