Иду по бесконечному офисному коридору, и каждый шаг отдается в моих висках гулким, тяжелым набатом. Кажется, весь мир превратился в одну сплошную пульсирующую рану. Пальцы до сих пор живут своей жизнью — они мелко дрожат, и я судорожно, до белых костяшек, сжимаю ремешок сумки. Пытаюсь унять эту предательскую реакцию тела, но сердце колотится где-то в горле, мешая сделать нормальный вдох.

Марго семенит рядом. Её каблучки выбивают нервную дробь по глянцевому полу, она едва поспевает за моим широким, почти паническим шагом. Её любопытство буквально искрит в воздухе, я кожей чувствую, как её распирает от жажды подробностей. Ей нужны детали, а я хочу только одного — провалиться сквозь этот идеально вымытый пол.

— Дарина, да не молчи ты, у меня же сейчас инфаркт случится! — Марго бесцеремонно хватает меня за локоть, заставляя замереть прямо перед матовыми дверями нашего отдела. — Ты бледная, как лист бумаги, а глаза… Боже, Даринка, ты на привидение похожа. Он что, реально тебя поцеловал? Там, в лифте? В этой кромешной, душной темноте?

Я замираю, боясь поднять глаза. В отражении стеклянной двери я вижу чужую женщину. Растрепанная, с лихорадочным румянцем на бледных щеках, напуганная… И губы. Мне кажется, они до сих пор горят, храня вкус его власти и холода.

— Это было… просто… техническая необходимость, — выдавливаю я, и мой собственный голос кажется мне надтреснутым и чужим. — У меня началась паническая атака. Гипоксия. Он просто… приводил меня в чувство. Реанимация, Марго. Ничего больше.

— Ага, реанимация в стиле лучших голливудских мелодрам? — Марго скептически выгибает бровь, и в её глазах пляшут смешинки. — Даринка, не держи меня за дуру. Мужчины не целуют «от паники» с таким остервенением, что у женщины потом колени подгибаются. Там искры летели такие, что лифт от них, наверное, и ожил! Признайся, между вами всё еще полыхает пожар?

— Перестань, — я резко отворачиваюсь, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Это ничего не значит. Илья Андреевич просто проявил… оперативность. Между нами ничего нет, кроме взаимной ненависти и четырёх лет тишины. Он считает меня воровкой, Марго. Он уничтожил мою репутацию, а теперь издевается. Тот поцелуй… это был просто секундный сбой в системе. Ошибка, которую мы оба похороним.

Я захожу в зал, направляясь к своему столу, но сесть не успеваю. Двери лифта в конце коридора с тихим, зловещим шелестом разъезжаются.

Атмосфера в офисе меняется по щелчку. Словно кто-то выключил солнце и врубил промышленный кондиционер на режим глубокой заморозки. Коллеги мгновенно притихают, утыкаясь в мониторы. Илья входит своей привычной походкой хищника, чеканя шаги по дорогому ламинату.

Идеально скроенный темно-синий костюм, белоснежная рубашка, ни одной лишней складки на брюках. Безупречен. Глядя на этого ледяного бога, невозможно поверить, что еще вчера этот человек вжимал меня в стенку лифта, теряя контроль и тяжело дыша мне в губы.

Он проходит мимо нас, и я невольно задерживаю дыхание, каменея. Запах его парфюма — древесные ноты, горький мох и холодная сталь — заполняет мои легкие, вызывая новый приступ головокружения.

— Дарина Александровна, — бросает он, даже не глядя в мою сторону. Голос звучит абсолютно сухо, словно мы и не знакомы вовсе. — В мой кабинет. Живо.

Марго бросает на меня красноречивый взгляд — смесь сочувствия и «ну я же говорила!», а я, сцепив пальцы в замок, плетусь за ним, чувствуя себя приговоренной к эшафоту.

В его кабинете царит стерильный, пугающий порядок. Илья обходит стол и падает в массивное кожаное кресло, мгновенно погружаясь в чтение каких-то документов. Я стою у двери, чувствуя, как тишина начинает давить на барабанные перепонки.

— Вы что-то хотели, Илья Андреевич? — нарушаю я тишину, которая начинает давить на барабанные перепонки.

Он наконец поднимает на меня взгляд. Боже, этот взгляд… Холодный. Пронзительный. В нем нет ни капли вчерашнего безумия. Только лед и безжалостный расчет.

— В архиве за последние три года полный хаос, — произносит он, откидываясь на спинку кресла. — Я просмотрел отчеты, которые вы готовили до своего… внезапного ухода. Там несостыковки.

— Я работала честно! — вспыхиваю я, и обида обжигает изнутри. — Все документы были в идеальном порядке, пока вы не решили…

— Пока их не украли? — он кривит губы в издевательской усмешке, от которой по спине пробегает холод. — Оставим этот спор для судей. Сейчас ваша задача иная. В углу стоят папки. Это архивы вашего бывшего отдела. Вы переберете каждый лист. Сверите каждую цифру с электронной базой. Составите новый реестр. Лично.

Я перевожу взгляд в угол. Там возвышается внушительная гора коробок.

— Но это работа на несколько недель! — восклицаю я. — У меня есть поручения от Юлии Сергеевны, звонки, графики…

— Она подождет, — отрезает он, и в его голосе звенят металлические нотки. — А вы будете сидеть здесь. В моем кабинете. Под моим неусыпным присмотром. Чтобы у вас не возникло соблазна… «потерять» или «подчистить» еще что-нибудь важное. Приступайте.

Я чувствую, как к горлу подкатывает комок горькой обиды. Он издевается. Он наслаждается моей беспомощностью.

Но вместо того, чтобы поговорить, вместо того, чтобы потребовать правды, он решил превратить мою жизнь в изощренный ад. Он хочет сломать меня, подчинить, запереть в этом кабинете и заставить чувствовать себя ничтожеством.

— Хорошо, — шепчу я, направляясь к коробкам. — Как прикажете… босс.

Я сажусь на низкий стул, чувствуя на своей спине его тяжелый, обжигающий взгляд. Война началась, и я боюсь, что в этой битве у меня нет ни единого шанса на спасение.

Проходит два часа. Мои пальцы покрываются тонким слоем архивной пыли. И вдруг…

Я замираю, и мир вокруг сужается до размеров одного пожелтевшего листа. В папке за июнь того самого рокового года, который перечеркнул мою жизнь и швырнул меня в нищету, я нахожу её. Накладная на отгрузку товара нашему самому крупному партнеру. Сумма внизу бьет по глазам — шесть нулей, холодные и безжалостные.

Я помню эту сделку. Именно за неё меня распяли. Именно после неё меня вышвырнули с позором, обвинив в продаже конфиденциальных данных конкурентам.

Дыхание спирает. Я всматриваюсь в подпись в самом низу страницы. Мое имя. Моя фамилия. Разборчиво, аккуратно. Но…

«Боже мой…» — сердце делает бешеный кувырок, ударяясь о ребра.

Мой взгляд прикован к хвостику буквы «д». Моя рука с первого класса выводит его с легким, почти незаметным наклоном влево — папа всегда смеялся, что я пишу «против течения». А здесь? Здесь наклон строго вправо. И точка над «и»… она слишком жирная, тяжелая, словно тот, кто её ставил, испытывал ярость. Я никогда так не пишу. Я едва касаюсь бумаги, оставляя легкий след.

Это подделка. Качественная, виртуозная, почти идеальная. Но это не я! Кто-то три года назад кропотливо копировал мой почерк, чтобы подставить меня.

Чувствую на затылке обжигающий холод. Я бросаю быстрый, затравленный взгляд на Илью. Он стоит у панорамного окна, отвернувшись от меня. Его широкие плечи в темно-синем пиджаке заслоняют свет, превращая его фигуру в грозный силуэт. Он разговаривает по телефону, его голос — низкий, ровный рокот — заполняет кабинет, но я не слышу ни слова.

Мои пальцы дрожат так, что бумага начинает шуршать. Судорожно, стараясь не выдать себя лишним звуком, я вытаскиваю лист из скоросшивателя. Прячу его в свою папку с личными записями, накрывая чистыми бланками. Сердце колотится в горле, я слышу его ритм в ушах. Если он обернется сейчас — мне конец. Он решит, что я снова что-то краду.

— Что там у вас, Дарина Александровна? — его голос раздается внезапно, как удар хлыста.

Я подпрыгиваю на месте, едва не опрокинув стул. Илья уже не у окна. Он стоит в двух шагах, нависая надо мной тяжелой, давящей тенью. Его взгляд ввинчивается в мое лицо, сканируя каждую эмоцию.