— Господи, что я наделал… — шепчу я в пустоту, хватаясь за голову.

Я вскакиваю с места, опрокидывая кресло. Стены кабинета вдруг стали слишком узкими, а воздух слишком разряженным. Мне нужно к ней. Прямо сейчас. В эту секунду. Мне плевать на время, плевать на правила, приличия и гордость. Мне нужно увидеть её, почувствовать, что она еще существует в этом мире, после того, что я с ней сотворил.

Дорога до её дома превращается в один бесконечный пульсирующий туннель из неоновых огней, визга шин и зашкаливающего адреналина. Я не замечаю светофоров, не вижу знаков, я лечу на красный, сжимая руль с такой силы, что костяшки белеют, а пластик, кажется, вот-вот треснет под моим натиском.

Мозг работает на пределе, выплёвывает вспышки ярости. Виктор заплатит. Он ответит за каждое её слово, за каждую слезу, которую пролила по его вине. Но это всё будет завтра. Сейчас — только она.

Я выскакиваю из машины и взлетаю по лестнице на её этаж, не дожидаясь лифта. Он кажется слишком медленным для пожара, что бушует у меня в груди. С силой, почти в исступлении, жму на звонок. Один раз, второй, третий. Звук эхом разлетается по сонному подъезду, ввичиваясь в мой мозг.

Дверь открывается через мучительную вечность. Дарина стоит в проёмев простом тонком халате, сонная, с растрепанными волосами, собранными в небрежный высокий пучок. В тусклом свете подъезда она кажется такой маленькой и хрупкой, что у меня перехватывает дыхание.

— Закиров? Ты с ума сошел? Три часа ночи! — в её голосе смешиваются испуг и глухое рахдражение.

Она пытается захлопнуть дверь, но я резким движением выставляю ногу вперед, не позволяя ей отгородиться.

Я буквально вваливаюсь в её узкую крошечную прихожую. Здесь пахнет детским мылом, уютом и… ею. Этот сводящий с ума аромат ударяет в голову сильнее любого крепкого алкоголя.

— Ты скрывала его! — я начинаю с крика, просто потому что не знаю, как справиться с этой разрывающей грудь болью. — Ты три года прятала от меня моего сына! Ты лишила меня права быть отцом!

— Уходи, Илья, — она смотрит на меня с такой запредельной усталостью и ледяным презрением, что это бьет больнее свинцовой пули. — Ты пришел сюда среди ночи, чтобы снова меня обвинять? Ты уже всё сказал в офисе. Мы для тебя — воры и мошенники. Так что убирайся к своей чистой жизни и оставь нас в покое.

— Ты не виновата, — еле как выдавливаю я, и мой голос внезапно срывается, превращаясь в хриплый шёпот.

Она замирает. Её рука, судорожно сжимавшая край халата, бессильно опускается.

— Что ты сказал? — переспрашивает она, едва шевеля губами, не смея поднять глаза на меня.

— Я знаю, Дарина. Я всё знаю, — я делаю шаг к ней, сокращая расстояние между нами до опасного предела. — Виктор. Это был он. Всё это время… этот ублюдок подставлял тебя. Я нашел доказательства. Я нашел архивы, буквально всё перерыл, но до правды я докпался.

Она молчит. Просто смотрит на меня огромными, неверящими глазами, в которых капля за каплей проступает ужас осознания. В её взгляде нет никакой радости от того, что правда наконец спустя столько времени всплыла. В нем только бесконечная, выжженная пустыня боли, которую я ей причинил своими жестокими словами и действиями.

— И ДНК-тест пришел, — продолжаю я, чувствуя, как по щеке катится незваная слеза. — Тимофей — мой сын. Мой, Дарина…

Я опускаюсь перед ней на колени прямо в прихожей, на старый потёртый линолеум. Я, великий Илья Закиров, перед которым трепещет полгорода, сейчас чувствую себя ничтожеством, валяюсь у ног женщины, которую я сам когда-то уничтожил.

— Прости меня, — обессиленно шепчу я, утыкаясь лбом в её колени, чувствуя мягкую ткань халата. — Дарина, умоляю, прости. Я был слеп. Я был идиотом. Я уничтожил тебя, а ты… ты спасла нашего сына. Прости меня, если сможешь…

Она стоит неподвижно, кажется, даже не дышит, застыв как мраморная статуя. Я жду чего угодно: что она закричит, что ударит меня, что расплачется, положит руку мне на голову и скажет, что всё позади, простит меня за всю боль, что я ей причинил. Но вместо этого я слышу её холодный, сухой голос, который буквально бьёт наотмашь:

— Встань, Илья Владимирович. Полы у меня дешевые, брюки испортишь.

Я медленно поднимаю голову. Её лицо кажется холодным каменным, словно бесчуственным.

— Прости? — вдруг переспрашивает она с горькой усмешкой, — Ты хочешь, чтобы я простила тебя за три года нищеты? За то, что я рожала одна, пока ты пил шампанское с тем самым Виктором? За то, что я дрожала от каждого звонка в дверь, боясь, что меня найдут коллекторы или полиция по твоему доносу?

— Я всё исправлю, Дарина! Я дам вам всё! Самый лучший дом, любую охрану, всё, что захочешь! — хватаю её за руки, пытаясь передать свою решимость.

— Нам не нужны твои деньги, Илья, — она делает шаг назад, пальцем указывая на дверь. — У нас есть своя жизнь. Маленькая, трудная, но честная. В ней нет места человеку, который верит документам больше, чем женщине, которая была в его постели.

— Дарина, послушай…

— Уходи. Прямо сейчас, — в её голосе звучит сталь. — Если Тимоша проснется и увидит тебя здесь, я за себя не ручаюсь.

Я медленно поднимаюсь. Внутри все органы горят огнём. Я так сильно хочу обнять её, хочу вымолить этот шанс, но понимаю — сейчас она права. Я не заслужил даже её взгляда.

— Я уйду, — говорю я, останавливаясь в дверях. — Но не думай, что это наш последний разговор. Я вернусь. Я буду возвращаться каждый день, пока ты не посмотришь на меня без ненависти. Я не оставлю сына. И я не оставлю тебя. Теперь, когда я знаю правду, я тебя никуда не отпущу.

— Мы это еще посмотрим, — презрительно бросает она и с тяжёлым грохотом закрывает дверь прямо перед моим носом.

Я стою в пустом подъезде, глядя на обшарпанную краску двери. В голове пульсирует только одна мысль: Виктор. Завтра от него останутся только руины. Я уничтожу его и глазом не моргну. А потом… потом я начну самую главную битву в своей жизни. Битву за любовь женщины, которую я сам когда-то убил внутри себя.

Я еще никогда не проигрывал. И на этот раз я поставлю на кон всё.

Вхожу в холл бизнес-центра, и каждый шаг дается мне с трудом, будто к ногам привязаны невероятно тяжёлые гири. Вчерашний ночной визит Ильи, его искренние слезы, его признание — всё это кажется сюрреалистичным сном, от которого я всё никак не могу отойти. Но болезненный синяк на затылке и холодный пластик чёрной флешки в кармане напоминают — это реальность. Самая жестокая из всех возможных.

У лифтов меня уже ждет Кристина. Сегодня она превзошла саму себя: ярко-зеленый костюм с короткой юбкой, вызывающая алая помада и стервозынй взгляд, в котором светится предвкушение моей казни сегодня.

Илья с самого утра предупредил все отделы сообщением, что будет собрание. Наверное, поэтому она так выглядит. Но вот только она ещё не знает, что все может обернуться против нее.

— О, посмотрите-ка, приползла, — медово тянет она, преграждая мне путь. — Ты чего такая помятая, Дариночка? Всю ночь придумывала оправдания для Ильи Андреевича? Зря старалась. Сегодня твой последний день в этих стенах.

— Отойди с дороги, Кристина, — отвечаю я тихо, даже не глядя на нее. У меня нет сил на её едкие слова.

— Ха! Еще и огрызается! — она небольно толкает меня плечом, когда мы заходим в лифт. — Наслаждайся последними минутами власти, секретарша. Скоро ты вернешься туда, где тебе самое место — на панель или в дешёвую забегаловку. Мой брат и Илья уже всё решили. Тебе конец.

Я с трудом молчу. Если бы она знала, что её «всемогущий» брат Виктор — предатель, чье время истекло, она бы не улыбалась так широко. Лила бы слёзы как могла, но даже это бы не спасло её и её брата от праведного гнева Закирова.

Кристина победно вскидывает подбородок, смотря на меня сверху вниз.

— Ну вот и всё. Пошли, посмотрю, как тебя будут вышвыривать под зад коленкой.