С мамой. В субботу. В моем закрытом офисе. — Пойдем-ка со мной, боец, — я беру его за руку. Его ладошка — крошечная, доверчиво теплая. По телу проходит мощный электрический разряд. — Разберемся, кто твоя мама. Подождем её в моем кабинете. Там жуков нет, зато на полке стоят модели настоящих гоночных машин. Видел такие?

— Настоящих? — его глаза загораются тем же азартом, который я каждое утро вижу в зеркале. — С колесами, которые крутятся? Идём, великан!

В кабинете я усаживаю его в огромное кожаное кресло. Он почти тонет в нем, но выглядит на удивление гармонично. Как будто он здесь и должен быть. Мальчишка не зажимается. Наоборот, он с любопытством изучает мой стол и тянется пальчиком к моей ручке.

— Тебя как зовут? — я присаживаюсь на край стола прямо напротив него, не в силах отвести взгляд. — Тимофей.

— И как же зовут твою маму, Тимофей?

— Маму зовут Дарина. Она у меня самая красивая и самая смелая на свете, — он говорит это с такой бесконечной, чистой гордостью, что у меня в горле встает колючий ком.

Тимофей.

Дарина.

Три года…

Девять месяцев плюс три года.

Математика — жестокая штука. Она не оставляет места для надежды или сомнения. Сердце начинает бить в ребра с такой силой, что, кажется, этот грохот заполняет всё помещение. Я смотрю на этот непокорный вихор на макушке, на форму носа, на то, как он прищуривается.

Мир за пределами этого кабинета буквально перестаёт существовать. Оглушительная тишина давит на перепонки. Это не просто сходство. Это какая-то пугающая точность. Когда он поднимает на меня взгляд, я чувствую, как в груди что-то с треском лопается. Это мой взгляд. Пронзительный, изучающий.

Мой. Это мой ребенок. Она скрыла его. Она украла у меня моего сына.

Как она могла? Как она посмела единолично решить, что я не достоин знать о нём? Как она жила все эти годы, глядя в это лицо каждое утро и зная, что я считаю её предательницей, пока здесь, в этом маленьком человеке, течёт моя кровь?

И в этот момент я понимаю, что война с Дариной только что перешла на новый уровень.

— И часто ты с мамой на работу ходишь, Тимофей? — мой голос едва слушается меня. — Нет, только сегодня. Тётя Валя заболела, — пацан вздыхает, его плечики поникают. — А мама вчера плакала. Она думала, я сплю, но я слышал. Сказала, что её один злой дядя сильно обидел. Вы не знаете, кто этот дядя? Я бы его мечом… прямо в сердце! Чтобы мама больше не плакала.

Слова ребенка бьют по живому.

«Злой дядя»

Это я. Тот, кто превратил её жизнь в ад четыре года назад. Тот, кто вчера снова довел её до слез.

Договорить он не успевает. Дверь кабинета распахивается так, что едва не слетает с петель. На пороге стоит Дарина. Бледная, как мрамор, с застывшим, первобытным ужасом в глазах. Она дышит так, будто бежала марафон по раскаленным углям.

— Тимоша! — этот крик полон такой запредельной боли, что я невольно вздрагиваю.

Слово вырывается из неё с горечью. В нем — страх матери, который знает только одно: вернуть дитя целым и невредимым. Ощущаю, как в висках застревает звон, как мир вокруг сжимается и слышен лишь её голос. В нём — вся её отчаянность, вся та правда, которую она пыталась скрыть.

Дарина бросается к сыну, закрывая его собой, прижимая его голову к своему животу. Она смотрит на меня как на монстра, пришедшего за её душой. За её спиной, бледная и растерянная, маячит Марго. Её лицо — смесь испуга и ужасающего понимания того, к каким берегам вынесло открытие. Она делает шаг вперед, хочет что-то сказать, но молчит — потому что знает, что слова теперь лишние, а поступки имеют значение. Я медленно поднимаюсь из-за стола. Внутри меня выгорает всё лишнее, оставляя только холодную, острую ярость и какую-то безумную, дикую радость. Сердце бьется так, будто пытается выдавить грудную клетку, дыхание режет горло. Руки сжимаются в кулаки, в пальцах дрожь, но стараюсь не показывать этого.

— Марго, — мой голос звучит как хруст ломающегося льда. — Забери ребенка. Сейчас же. Выйдите вон.

Эта фраза выходит ровно и холодно, как приказ, который не подразумевает возражений. Я слышу, как мой голос рвёт воздух на части, и в нем всё, что копилось годами. Бессонные ночи, обиды, планы мести за предательство Пусть это будет жестко, но мне надо, чтобы они вышли сейчас, чтобы остаться наедине с правдой, которая вот-вот всплывёт наружу..

— Илья, пожалуйста… я всё объясню… — голос Дарины срывается на шепот, она вцепляется в плечи мальчика. — Марго! — рявкаю я так, что, кажется, стекла в кабинете вибрируют. — Вон! Я дважды не повторяю! Подруга Дарины, осознав серьезность момента, быстро хватает Тимофея на руки. Мальчик удивленно смотрит на меня. — Мам, великан рассердился? Он сломает мой меч? — Иди, малыш, иди с тетей Марго… всё хорошо, — шепчет Дарина, не сводя с меня затравленного взгляда.

Дарина буквально выталкивает их за дверь, и когда тяжелая дубовое полотно со скрипом закрывается, в кабинете воцаряется тишина.

Я слышу свое бешеное, загнанное дыхание. В висках пульсирует кровь, выжигая остатки здравомыслия. Дарина стоит прямо передо мной. Она вцепилась в спинку кресла так, что костяшки её пальцев побелели, став почти прозрачными. Она дрожит — мелкой, неуправляемой дрожью, — но её подбородок вздернут. Она выглядит как раненая львица, которая готова перегрызть мне глотку, если я сделаю еще шаг. Но в её глазах… в её глазах я вижу ту же самую сталь, ту же непокорность, которую минуту назад видел у мальчика.

— Кто его отец, Дарина? — спрашиваю я.

Мой голос звучит низко, вкрадчиво, почти шепотом, но от этого шепота по стенам ползут трещины. Я делаю медленный шаг к ней. Внутри просыпается зверь, который спал четыре года. Зверь, который хочет сорвать с неё эту маску безразличия.

— Это не твое дело, Закиров, — чеканит она. — Ты забыл? Ты сам вычеркнул меня. Ты уволил меня, обвинил в воровстве, которого я не совершала! Ты вышвырнул меня из своей жизни, как использованный, грязный мусор! Четыре года… четыре года тебя не было рядом. Мы выживали без тебя. С чего ты решил, что имеешь право врываться в мою жизнь сейчас и требовать ответов?

Я чувствую, как ярость окончательно затапливает сознание. Она смеет… она смеет стоять здесь и врать мне?! Скрывать от меня частицу моей крови?!

— Не мое дело?! — я срываюсь на крик.

В два счета преодолеваю разделяющее нас расстояние. Хватаю её за плечи — пальцы впиваются в ткань её жакета, я чувствую под ними её хрупкость. Прижимаю её к столу, нависая сверху всей своей массой, блокируя пути к отступлению. Между нами считанные сантиметры. Я чувствую запах её страха, смешанный с тем самым ароматом жасмина, который когда-то сводил меня с ума.

— Если это мой сын, Дарина… если ты мне сейчас врешь, глядя в глаза — клянусь, тебе лучше признаться добровольно! — рычу я ей в самые губы. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Ты украла у меня годы! Ты лишила меня его первого слова, его первых шагов! Ты украла у меня сына! Ты лишила его отца! Признавайся! Он мой?! — У моего сына нет отца! — выплевывает она мне в лицо.

В её глазах, расширенных от боли, блестят слезы ярости.

— Слышишь, Закиров? Он умер для него! В тот самый день, когда ты, не дрогнув, выставил его беременную мать на улицу! В дождь, без гроша в кармане, с клеймом воровки! Где ты был, когда у него резались зубы? Где ты был, когда он первый раз заболел и я молилась в пустой квартире, чтобы у него спала температура? Ты был занят своей империей! Так что не смей… не смей сейчас говорить о правах!

Её слова жалят больнее, чем пощечина. В кабинете становится нечем дышать, воздух густеет от нашего взаимного гнева. Я сжимаю её плечи так сильно, что чувствую, как она дрожит под моими пальцами, но Дарина не отводит взгляд. Она стоит, выпрямившись, как натянутая струна, готовая лопнуть в любую секунду.

— Дарина, не зли меня... Не смей делать из меня идиота! — мой голос переходит в опасный, вибрирующий хрип. — Я же не слепой! Он — моя копия! Каждый жест, этот упрямый взгляд… Ты не могла забеременеть от святого духа спустя месяц после того, как мы расстались! Я отец? Отвечай! Сейчас же!