— Сейчас мы стоим на пороге нового этапа, — продолжает он, и я чувствую, как его уверенность заполняет собой всё пространство, вытесняя кислород. — Мы выведем компанию на мировой уровень. И я обещаю вам одно: здесь больше не будет места компромиссам. Никаких слабостей. Никаких поблажек за «старые заслуги». Мы будем работать исключительно на результат. А теперь, если у вас есть вопросы, я готов ответить на них предельно откровенно.

Яркие вспышки камер бьют по глазам, ослепляя, выхватывая его резкие, волевые черты из полумрака зала. Журналисты и руководители отделов перебивают друг друга, выкрикивая вопросы, но я слышу их голоса словно сквозь слой густой, тяжелой ваты. Всё это кажется нереальным, каким-то изощренным кошмаром.

— Илья Андреевич, будут ли какие-либо изменения внутри отделов? — доносится чей-то подобострастный голос слева. — Изменится ли кадровая политика?

Илья едва заметно усмехается. Это не улыбка — это оскал сытого волка, который заприметил новую жертву.

— Не буду скрывать: сокращения не обойдут стороной никого. И они коснутся многих. Мы оптимизируем штат ради максимальной эффективности. Останутся только лучшие. Только те, кто готов отдаваться делу на сто процентов.

По залу проносится волна испуганного, приглушённого шёпота. Воздух в комнате становится еще холоднее. Я чувствую, как папка в моих руках начинает мелко дрожать. Пальцы сводит судорогой.

«Только лучшие»

В его устах это звучит не как стратегия развития. Для меня это звучит как смертный приговор, подписанный и обжалованию не подлежащий. Он смотрит поверх голов в зал, но я кожей, каждым миллиметром своего тела чувствую — эти слова предназначались персонально мне.

Игра, которой я так боялась все эти годы, официально началась. И правила в ней устанавливает человек, который не знает, что такое милосердие. Пощады не будет.

— Илья Андреевич, можно подробнее про сокращения? — голос одного из начальников отделов разрезает внезапно возникшую, ватную тишину зала, словно бритва. — И что насчёт оптимизаций? Каких именно подразделений это коснётся в первую очередь?

В этот момент кажется, что само время замирает. Один его ответ — и судьбы десятков людей будут решены за считанные минуты.

Я чувствую, как по спине пробегает колючий ледяной холодок, превращаясь в настоящую изморозь. Дрожь в теле, которую я так отчаянно старалась подавить, скрыть от любопытных глаз, становится почти невыносимой. В голове набатом, оглушительно и больно, стучит одна и та же мысль, выжигая всё остальное:

«Я буду первой. Первой в очереди на выход. Он не оставит меня здесь. Не позволит работать рядом с ним после всего того ада, что мы устроили друг другу».

Илья медленно, с пугающей неспешностью обводит взглядом присутствующих. Его лицо — маска, безупречно высеченная из холодного гранита, но в глубине темных глаз поблёскивает опасная, хищная искра.

— Будут перераспределения, — говорит он ровно, почти обыденно, но от этой простоты и спокойствия в жилах стынет кровь. — Мы без сожаления уберём слабые звенья, те самые, что тянут компанию на дно, и максимально усилим ключевые направления. Но не стоит впадать в панику — без веской причины никто не пострадает. Однако каждый из вас должен уяснить: теперь в приоритете не ваш личный комфорт, а результат. Показываете результат — работаем дальше. Нет результата — мы прощаемся.

Илья слегка наклоняет голову, и его взгляд, тяжёлый и обжигающий, снова мечется ко мне. Он не отводит взгляд, словно проверяя мою выдержку, прощупывая оборону.

Для многих его слова — приговор. Если он начнет вычищать «слабые звенья», что станет со мной? Если он решит отомстить через работу, у меня не останется ни единого шанса. А мне нельзя, просто физически нельзя терять это место! Только не сейчас, когда на моих плечах Тимошка, когда всё наше хрупкое, едва построенное будущее зависит от этой зарплаты.

Первичное оцепенение в зале начинает медленно спадать, сменяясь суетой. Люди, как под гипнозом, подтягиваются ближе к Закирову.

Начинается театр абсурда. Кто-то лезет с заискивающими поздравлениями, кто-то пытается всучить свою визитку, обмениваясь с ним крепкими рукопожатиями. Женская половина нашего офиса, кажется, и вовсе мгновенно забыла об угрозе сокращений. Они смотрят на него с таким плохо скрываемым восхищением, что становится тошно. Поправляют вырезы блузок, накручивают локоны на пальцы и кокетливо улыбаются, надеясь поймать хотя бы кроху внимания нового, пугающе красивого босса.

«Эх, если бы вы только знали, какой он на самом деле...» — проносится в голове горькая мысль. — «Жестокий, расчетливый тиран, который не знает слова "прощение"».

А Закиров держится так, будто вся эта сцена — лишь естественный фон его жизни. Словно он родился в этом ореоле власти. Он — абсолютный хозяин положения.

Впрочем, так было всегда.

И всё же, когда он снова бросает взгляд в мою сторону — взгляд, от которого кровь в венах превращается в лед — меня прошибает мощным электрическим током. В глубине его темных зрачков искрит и плавится всё то, что мы так и не высказали, не выплакали, не выкричали друг другу: старая, выжигающая нутро страсть, невыносимая обида и явная, ничем не прикрытая угроза.

Коллеги подходят к нему один за другим, наперебой предлагая проекты и строя планы. Когда очередь доходит до меня, я чувствую, что мои ноги стали ватными. Из последних сил, на грани фола, я натягиваю на лицо фальшивую, стеклянную улыбку.

— Добрый день, — бросаю я коротко, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Как и предполагалось протоколом, я протягиваю ему папку с моим текущим проектом. На долю секунды — короткую, как вспышка молнии — наши пальцы соприкасаются. И я резко, почти испуганно отдёргиваю руку, словно меня ударило током. Искра, настоящая физическая искра пронеслась между нами, и я уверена — это почувствовали все в радиусе метра.

Закиров посмотрел не на меня. Он смотрел на папку в моих руках, и его губы плотно сжались в тонкую линию. В этот миг между нами возникло такое чудовищное напряжение, что воздух вокруг начал буквально трещать и вибрировать.

— Дарина, — он делает шаг вперёд, стремительно сокращая дистанцию, бесцеремонно вторгаясь в моё личное пространство. Я чувствую запах его парфюма — морозный, терпкий, знакомый до боли. — Надеюсь, ты продолжишь работать так же ответственно и не подведёшь нашу команду.

Последние слова он произносит достаточно громко, чтобы их услышали все. Но я слышу в них подтекст. Второе дно. Это не напутствие. Это предупреждение.

— Конечно, — отвечаю ровно, но в груди всё горит огнём.

После официальной части зал пустеет, все начинают расходиться по своим отделам, обсуждая последние новости в компании. Стою, пытаюсь привести дыхание в порядок. На самом деле, находиться рядом Закировым для меня та ещё пытка. Медленная и изощрённая.

— Ты в порядке? — взволнованный голос Марго выводит меня из мыслей, — Ты какая-то бледная...

Прикрываю глаза на мгновение, пытаясь собрать осколки самообладания.

— Да… Да, всё хорошо. Просто… Слишком много всего произошло за последние дни…

Утро началось с полнейшего хаоса. Тимоша, обычно послушный, сегодня превратился в крошечного диктатора. Он вцепился в мою руку у входа в группу с такой силой, будто я вела его не в садик, а на каторгу.

— Мама, нет! Кофта… она колючая! — всхлипывает сын, оттягивая воротник несчастного темно-синего джемпера.

Я опускаюсь на корточки, чувствуя, как внутри всё закипает. Каждая секунда, потраченная на уговоры, отзывается в моей голове ударом колокола. Моя жизнь теперь зависит от секундной стрелки, потому что у руля компании встал человек, для которого дисциплина — вся его жизнь.

С приходом Закирова наш уютный офис превратился в режимный объект. Камеры на входе, электронные пропуска, ледяной контроль… Проскочить незамеченной? Смешно даже думать об этом.