— Тиран? — он бросает на меня быстрый, ледяной взгляд, в котором нет ни грамма жалости ко мне. — А ты тогда кто, Дарина? Невинная овечка, попавшая в лапы волку? Напомнить тебе, почему мы оказались в этой точке? Напомнить, как ты мастерски обвела меня вокруг пальца четыре года назад, выкрав документы и поставив компанию под сокрушительный удар? Ты ведь даже не поморщилась тогда.

— Я ничего не крала! — мой голос сорвался на крик, переходящий в хрип. — Ты даже слушать меня не стал! Ты просто вышвырнул меня, как надоевший мусор, даже не попытавшись разобраться!

— Потому что факты, Дарина, говорили громче твоих оправданий, — он прибавляет газ, и машина несется по ночному шоссе, превращая огни города в длинные золотые шрамы. — Ты была единственной, у кого был доступ. И ты исчезла сразу после кражи. Типичное поведение воровки, которая заметает следы. Ты можешь сколько угодно строить из себя жертву, но я знаю, что внутри ты расчетливая и лживая стерва.

— Останови машину! — я со всей силы бью ладонью по приборной панели, не заботясь о сильной боли в руке. — Останови сейчас же, я выйду! Я не хочу дышать с тобой одним воздухом! Не хочу находиться рядом с тобой больше никогда!

— Нет. Ты доедешь до дома в целости и сохранности. Только потому, что мне не нужны проблемы с полицией из-за твоего состояния.

— Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу каждой клеткой своего тела! — я закрываю лицо руками, содрогаясь от рыданий, которые больше невозможно сдерживать. — Я увольняюсь. Завтра же. Можешь оставить себе свою должность, свой пафосный офис и свою ядовитую правду. Я больше не подпущу тебя к себе и на пушечный выстрел! Слышишь?!

Илья вдруг резко, с визгом шин, бьет по тормозам на обочине. Я едва не влетаю в лобовое стекло, но его рука мгновенно перехватывает меня, прижимая к сиденью. Его лицо оказывается всего в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствую его горячее, злое дыхание и вижу, как в его глазах плещется тьма.

— Увольняешься? — его голос становится опасно тихим, почти шепотом, от которого мороз идет по коже. — Ты правда думала, что сможешь просто так уйти после всего, Дарина? После того, сколько убытков я понес из-за твоих игр? Думала, я позволю тебе снова исчезнуть?

— Я тебе ничего не должна! — выплевываю я ему в лицо, задыхаясь от близости и этой странной, пугающей химии, которая всё еще искрит между нами, несмотря на годы боли и ненависти. — Ни-че-го!

— Ошибаешься, — он сильнее сжимает мои плечи, и я чувствую, как его пальцы буквально впиваются в плоть сквозь ткань пальто, оставляя невидимые клейма. — В тех документах, которые испарились вместе с тобой четыре года назад, была информация на миллионы, Дарина.

Его голос вибрирует от сдерживаемой ярости, обжигая мою кожу. Он наклоняется еще ближе, так что я вижу каждую золотистую искорку в его потемневших глазах.

— И ты будешь работать на меня, — чеканит он, выделяя каждое слово, — пока не отработаешь всё до последней копейки. Ты из-под земли мне эти деньги достанешь. Ты будешь дышать по моему расписанию и жить в моем офисе, пока я не решу, что мы в расчете.

Я смотрю в его глаза, пытаясь отыскать там хоть тень, хоть крохотный отблеск того Ильи, которому я когда-то отдала свою душу без остатка. Того, кто шептал мне нежности в предрассветных сумерках. Но там лишь бездонная, ледяная тьма. Пустота, от которой веет могильным холодом. Он выжег в себе всё человеческое, оставив лишь жажду мести.

— Завтра в восемь утра ты должна стоять у моего кабинета, — Илья резко разжимает руки, и я едва не заваливаюсь на бок от внезапной потери опоры. — Если ты не придешь — клянусь, к полудню я подам иск о возмещении ущерба в особо крупном размере. Я пущу тебя по миру, Дарина. Я сделаю так, что тебя не возьмут даже полы мыть.

— Не смей! — задыхаюсь я, чувствуя, как паника ледяными когтями сжимает горло, не давая нормально дышать. — Ты не имеешь права! Это ложь!

— У меня есть всё, чтобы эта «ложь» стала твоим приговором, — он нажимает кнопку, и замки дверей щелкают с оглушительным звуком. — А теперь — выходи. Мы приехали.

Я оглядываюсь сквозь пелену слез. Мы действительно стоим у моего обшарпанного подъезда. Я вываливаюсь из машины, ноги подкашиваются, и я едва удерживаюсь на непослушных ногах, вцепившись в холодную ручку двери. Мои щеки горят от слёз и холодного ветра, голова разламывается на тысячи острых осколков, а сердце… сердце кажется сейчас выпрыгнет из груди.

Машина Ильи срывается с места, взвизгнув шинами по асфальту и обдавая меня едким дымом выхлопных газов. Его красный стоп-сигнал на мгновение вспыхивает на повороте, как кровавый след, и исчезает.

Я стою на пустой, темной улице, обнимая себя за плечи, пытаясь унять крупную, неконтролируемую дрожь в теле. Разбитая. Растоптанная. Уничтоженная его ненавистью и яростью.

Но внезапно я опускаю руку в глубокий карман пальто. Мои пальцы натыкаются на твердый, холодный контур флешки. Той самой, из-за которой на меня сегодня напали. Той самой, на которой, я уверена, зашифрована вся правда о том, кто на самом деле предал компанию тогда четыре года назад.

«Ты еще не знаешь, Илья, — думаю я, глотая соленые слезы. — Ты еще не знаешь, что я совсем не виновата, но я приду. Я приду, чтобы разрушить твою уверенность в собственной непогрешимости».

Я медленно, преодолевая тошноту, захожу в темный, пахнущий сыростью подъезд. Сейчас мне нужно собрать остатки сил и прийти в себя после сегодняшних происшествий. Я молюсь только об одном: чтобы мой маленький Тимоша уже спал. Чтобы он не увидел мои распухшие красные глаза и дрожащие руки.

Потому что он — единственное, что связывает меня с жизнью. И он — единственное, что Илья Закиров никогда не получит. Я никогда не позволю этому монстру узнать, что у него есть сын. Человек, не знающий пощады, не заслуживает такой любви.

Я стою посреди крошечной кухни, прижимая трубку к уху так сильно, что костяшки пальцев белеют, а пластик едва ли не впивается в кожу.

— Валя, умоляю вас! Пожалуйста! Хотя бы на три часа! — мой голос срывается, он дрожит от обжигающего отчаяния. — Вы же знаете... мой босс... он просто сотрет меня в порошок, если я не явлюсь ровно в восемь. На кону моя жизнь, Валя!

— Дариночка, деточка, ну не реви ты так, сердце разрываешь! — доносится в ответ виноватый вздох соседки. — Ну не могу я, понимаешь? У родного брата юбилей, пятьдесят лет, вся деревня съехалась. — Я уже в автобусе, милая. Ты уж прости меня...

— Что же мне делать? - шепчу я, чувствуя, как по щеке катится горячая слеза. — Валя, он ждет повода, чтобы меня раздавить. — Ох, горе... Может, подружку какую кликнешь? Прости, даринка, связь пропадает! - и в трубке воцаряются мертвые гудки.

Я медленно опускаю трубку. В ушах звенят короткие гудки, похожие на удары молота по наковальне. Смотрю на Тимошу. Сын сидит за столом, высунув кончик языка от усердия, и сосредоточенно рисует в альбоме огромное синее солнце. Он такой спокойный, такой чистый и бесконечно невинный... Он даже не представляет, какая черная, ледяная буря сейчас бушует в душе его матери. Садики закрыты, Валя уехала, няни нет, а Закиров вчера ясно дал понять:

«В восемь утра как штык».

И я знаю — он не шутил. Он ждет повода, чтобы нанести последний удар.

— Мам, а солнце может быть синим, когда ему грустно? — тихо спрашивает Тимоша, поднимая на меня свои огромные, пугающе знакомые глаза.

— Может, котик... - сглатываю ком в горле. — Ему сегодня очень грустно.

Дрожащими пальцами, едва попадая по кнопкам, набираю Марго.

— Марго, у меня катастрофа! Всё пропало! — выпаливаю я, как только слышу её заспанное «алло». — Соседка уехала, Тимофея оставить не с кем. Я не могу приехать в офис. Всё, это конец... Он меня засудит, он отберет у меня последнее!

— Так, стоп! Дыши! Без паники! — голос подруги действует как ушат ледяной воды. — Дарина, послушай меня внимательно. Сегодня суббота. В офисе будет тишина, как в склепе. Только дежурные и пара замученных бухгалтеров. Закирова точно не будет, Саша сказал, он укатил на какую-то пафосную конференцию за городом до самого вечера. Привози малого с собой!