— У Тимофея только один родитель — я, — она делает резкий, отчаянный рывок, вырываясь из моих рук.

Она отступает на шаг, лихорадочно поправляя пиджак.

— А ты для нас — никто. Слышишь? Пустое место. Случайная ошибка в моей биографии, которую я давно выжгла и стерла. Между нами нет ничего общего, кроме этих стен.

Она смотрит на меня с такой неприкрытой ненавистью, что у меня внутри всё переворачивается. Эта женщина, которую я когда-то носил на руках, сейчас воздвигла между нами пропасть, которую не перепрыгнуть.

— Можешь думать, что хочешь, — продолжает она, и её голос становится мертвенно-спокойным. — Можешь беситься, крушить мебель, вызывать своих адвокатов и подавать в свои продажные суды. Это ничего не изменит. Сердце ребенка не купишь акциями компании. Для моего сына ты никогда не станешь отцом. Ты просто чужой человек. Начальник, который заставляет работать по субботам. И на этом всё. Наше общение закончено.

Она разворачивается на каблуках, её шаги по паркету звучат как удары молота. — Я не закончил, Дарина! — кричу я ей в спину.

Мой голос громом разносится по пустому кабинету, отражаясь от панорамных окон.

— А я — закончила! — бросает она через плечо, не оборачиваясь. — Я думаю, на сегодня я отработала. Увольнение пришлешь почтой, если смелости хватит подписать приказ! Дверь хлопает с таким звуком, будто в комнате выстрелили. Громко. Окончательно. Я остаюсь один в этой удушающей, тяжелой тишине. Гнев кипит в жилах, требуя выхода.

— Черт! — я со всей дури бью кулаком по массивному дубовому столу.

Боль пронзает руку, достигая плеча, но она приносит лишь секундное облегчение. В голове, как зацикленная пленка, пульсирует одна и та же мысль.

Она скрыла его. Моего сына. Я медленно опускаюсь в кресло, чувствуя, как меня накрывает осознание. Война, которую я вел против неё, только что превратилась в нечто иное. Теперь это не бизнес. Теперь это — битва за право быть в жизни собственного ребенка.

Дарина еще не поняла, с кем связалась. Она хотела войны? Она её получила. Но теперь ставки в этой игре стали запредельно, смертельно высокими. Теперь на кону не отчеты, не репутация и даже не миллионы. На кону — моя кровь. Мое продолжение.

Я смотрю на ручку, которую он трогал. На стул, где он сидел.

— Ты думаешь, это конец, Дарина? — шепчу я в пустоту, и мои глаза темнеют от решимости. — Нет. Это только начало. Ты еще не знаешь, на что я способен, когда у меня отнимают моё. Я заберу его. И тебя… тебя я тоже не отпущу, пока не вытрясу из тебя всю правду.

Я все еще стою у стола, пытаясь унять дрожь в руках и заставить легкие работать нормально, когда дверь кабинета снова бесцеремонно распахивается.

Слышу цокот каблуков по полу. Я не оборачиваюсь. Мне не нужно смотреть, чтобы понять, кто это. Резкий, приторно-сладкий аромат дорогих духов — «тяжелый люкс», который раньше казался мне приятным, а сейчас вызывает лишь приступ тошноты.

— Илья Андреевич, что здесь происходит? Я видела, как из твоего кабинета вылетела эта… как её… Дарина? И Марго с каким-то ребенком. Она что, притащила в офис приемыша? Какая наглость!

Я чувствую, как она подходит со спины. Её ладони холодные, с безупречным маникюром, ложатся мне на плечи. Она пытается массировать напряженные мышцы, вжимаясь своим телом в мою спину. — Вы весь как каменный, — мурлычет она, притираясь щекой к моему плечу. — Бросьте, не нужно портить себе субботу из-за некомпетентных сотрудников. Хотите, я отменю все встречи с инвесторами и мы устроим что-нибудь… приватное? Её пальцы скользят к моей шее, пытаясь расслабить узел галстука. Обычно это срабатывало. Обычно мне было плевать, чье тело рядом, лишь бы заглушить внутреннюю пустоту.

Но не сегодня.

Сейчас её прикосновения кажутся мне омерзительными. Словно по коже ползает что-то холодное и скользкое. В носу всё еще стоит тонкий запах жасмина, оставленный Дариной, и агрессивный парфюм Кристины кажется мне вопиющим осквернением этого момента. — Убери руки, — мой голос звучит так низко и угрожающе, что Кристина на секунду замирает. — Илюш, ты чего? — она не сдается, пробуя перевести всё в шутку. Её рука опускается ниже, к пуговицам моей рубашки. — Перетрудился? Давай я помогу тебе расслабиться…

Я резко перехватываю её запястье. Сжимаю чуть сильнее, чем следовало бы, и разворачиваюсь, буквально стряхивая её с себя.

— Я сказал убери руки. Кристина отшатывается, её глаза округляются от возмущения и испуга. Она поправляет вырез своего вызывающего платья, губы обиженно кривятся. — Илья! Что на тебя нашло? Я просто хотела помочь! Эта девка тебя довела? Я же говорила тебе, что от неё одни проблемы! Нужно было вышвырнуть её еще в первый день, а не устраивать эти игры в благотворительность… — Закрой рот, Кристина, — чеканю я, делая шаг к ней.

Мой взгляд, должно быть, сейчас выглядит по-настоящему пугающим, потому что она делает еще шаг назад, упираясь в стену.

— Не смей. Произносить. Её имя. И тем более — не смей говорить о ребенке. — Да что в них такого?! — вскрикивает она, переходя на визг. — Обычная секретарша с прицепом! Ты из-за них на меня орешь? На меня?! Внутри меня что-то окончательно обрывается. Глядя на Кристину, на её фальшивые губы, на её пустые глаза, на всю эту напускную роскошь, я чувствую только бесконечное отвращение. Она часть той жизни, которую я строил как замену реальности. И эта замена только что сгорела дотла. — Пошла вон, — говорю я ледяным тоном. — Что?.. — она задыхается от возмущения. — Илья, ты в своем уме?

Я не отвечаю. Я просто отворачиваюсь к окну, давая понять, что разговор окончен. Я слышу, как она еще что-то кричит, и, наконец, звук захлопывающейся двери.

Снова тишина.

Я стою у кроватки Тимоши, боясь даже вздохнуть лишний раз, и слушаю его мерное, безмятежное сопение. Он спит, уткнувшись носом в пушистый бок своего любимого плюшевого волка, и его ресницы едва заметно подрагивают во сне. Он даже не подозревает, что сегодня жизнь его мамы окончательно разлетелась на острые, режущие осколки. Что мир, который я так тщательно строила из лжи и надежды целых четыре года, рухнул, похоронив под собой наше спокойствие.

Мой сын. Моя единственная причина дышать.

Я осторожно протягиваю руку, чтобы поправить сбившееся одеяло, и вижу, как пальцы предательски, мелко дрожат. Перед глазами, словно выжженное на сетчатке пятно, всё еще стоит лицо Ильи. Его искаженные яростью черты, его расширенные, потемневшие до черноты зрачки и этот страшный, вибрирующий голос, когда он выкрикнул: «Я отец?!».

В кухне пахнет мятой и чем-то родным. Марго уже вовсю хозяйничает, лихорадочно расставляя чашки по столу. Её движения дерганые. Она приехала сразу, как только смогла, напуганная не меньше моего, ожидая, что я наконец расскажу всё, что произошло.

— Садись, — Марго буквально заталкивает меня на стул. — Тебе нужно выпить чаю. Горячего. С сахаром. Ты белая как мел, Дарина.

Я опускаюсь на стул, чувствуя, как ноги окончательно превращаются в вату. Внутри всё выжжено дотла, остался только холодный, парализующий ужас перед тем, что будет завтра.

— Я не могу глотать, Марго. У меня в горле ком, — шепчу я, обхватывая себя руками. — Он видел его. Он всё понял.

— Так, давай по порядку, — Марго садится напротив и берет мои ледяные ладони в свои. — Рассказывай. Прямо дословно. Что он сказал, когда увидел малого?

— Он не говорил, Марго. Он смотрел. Знаешь, этот его взгляд… когда он словно убивает тебя живьем. Он разглядывал в Тимоше каждую свою черту. — И что, он сразу сообразил? — подруга затаила дыхание.

— Сразу, Марго, — мой голос звучит тускло, словно я говорю из глубокого колодца. — Он увидел Тимошу и всё понял. Это было неизбежно. Они ведь… как две капли воды. Те же упрямые брови, тот же взгляд, от которого хочется либо спрятаться, либо подчиниться.

Марго тяжело вздыхает, мерно размешивая сахар в кружке. Звук чайной ложечки, бьющейся о фарфор, в этой гробовой тишине кажется мне грохотом отбойного молотка.