— Ты уверена? Где болит сильнее всего? Говори мне!

Я инстинктивно приподнимаю свободную руку и прикасаюсь к затылку. Пальцы натыкаются на что-то влажное и липкое. Кровь. Тёплая плёнка уже подсыхает, стягивая кожу. Вспышкой возвращается воспоминание: глухой удар о бетонный столб, искры из глаз и пустота. Всё плывет.

— Немного… голова, — шепчу я, едва шевеля губами.

Внутри меня всё сжимается. Я медленно сжимаю кулак, глубоко спрятанный в кармане моего пальто. Пальцы нащупывают маленький, холодный, спасительный кусочек пластика. Флешка. Она здесь. Только я знаю, что она не в сумке. И пусть так будет до конца.

Илья смотрит на меня так внимательно, будто пытается просветить рентгеном.

— Сумка? — его голос становится ниже, вибрирующим от подавленной ярости. — Что в ней было, Дарина? Ты сказала, он забрал её. Что именно там лежало?

Я вижу, как на его шее пульсирует вена. В его тоне — гремучая смесь из беспокойства и подозрения. Он злится, он хочет ответов, но я не дам ему этой карты. Я не могу позволить ему увидеть мое «оружие».

— Он унес кошелёк и документы, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти безразлично. — Пытаюсь вспомнить… телефон, кажется. Ничего ценного, Илья. Просто старые бумажки, чеки… мои карточки.

Я смотрю прямо перед собой, боясь встретиться с ним взглядом.

— Бумажки? — он бурчит, но в его взгляде нет того, что могло бы выдать понимание опасности.

Он верит. Или делает вид. Он думает, что это просто уличный грабеж, случайное нападение ради наживы. Его мужское эго рисует простую картинку, и я не собираюсь её усложнять. Я не хочу, чтобы он знал, какую цену я готова заплатить за эту правду. Не сейчас, когда я так слаба.

— Я отвезу тебя в больницу, — говорит он уже мягче, и в этом тоне проскальзывает его привычная манера распоряжаться моей жизнью.

— Нет! — я отзываюсь быстрее, чем успеваю подумать. Страх, что врачи или полиция начнут задавать лишние вопросы, приводит меня в чувство лучше любого нашатыря. — Не надо. Я в порядке. Просто… просто давление подскочило, слабость. Мне нужно домой, к сыну.

Я делаю резкий вдох, пытаясь приподняться на сиденье, но мир тут же делает сальто. Его ладонь оказывается на моем плече мгновенно — властная, тяжелая, не терпящая возражений.

— Ты не в состоянии ехать одна, Дарина. Хватит упрямиться! Я отвезу тебя в клинику, к проверенным врачам, а потом сам доставлю домой. Ты не останешься одна в таком состоянии. Это не обсуждается.

Я смотрю на него снизу вверх. Его лицо в свете городских огней кажется высеченным из камня. В глазах больше нет ледяной маски начальника.

— Хорошо, — вымученно соглашаюсь я, закрывая глаза. Сопротивляться ему сейчас — всё равно что пытаться остановить автомобиль на ходу. — Только… не говори никому об этом. Пожалуйста. Не сейчас.

Его брови на мгновение взлетают вверх. Он явно чувствует подвох, слышит в моей интонации то, что я пытаюсь скрыть, но не может ухватить суть. Я сильнее сжимаю флешку в кармане.

Мы едем в гнетущем молчании. За окном летят ночные огни. Я считаю каждый удар сердца, каждый поворот, пока впереди не вырастает подсвеченная башня клиники. Больничные стены всегда пугали меня, но сейчас этот страх ещё больше.

Холод медленно ползет вверх по моему позвоночнику, заставляя кожу покрываться мурашками. Тот, кто напал на меня… он не искал денег. Ему не нужен был мой телефон. Он целился в сумку. Он знал. Кто-то следит за каждым моим шагом, кто-то дышит мне в затылок, выжидая идеальный момент.

Я сглатываю вязкий ком в горле. Мне нельзя говорить об этом Илье. Пока я не пойму, на чьей он стороне в этой кровавой игре, я буду молчать. Даже если это молчание разорвет меня изнутри.

В регистратуре стоят две медсестры. Илья разговаривает с одной из них коротко и точно, говорит фамилию, просит срочно провести осмотр, просит ускорить очередь. Он, как всегда, рычит и расчищает себе путь. Я слушаю дробь его шагов, шум его сапог. Он близко, и его присутствие даёт мне странное чувство безопасности, на которое я не могу и не хочу поддаваться. Оно как ледяное прикосновение, освежающее и довольно пугающее одновременно.

Илья нетерпеливо ждет за дверью, и я почти физически ощущаю его присутствие сквозь тонкую перегородку — тяжелое, давящее. Врач внимательно осматривает меня. Просит следить за пальцем, проверяет вестибулярный аппарат. Мне это всё кажется бесконечно долгим и невыносимым.

— Вам нужен абсолютный покой, Дарина Сергеевна, — монотонно произносит доктор, записывая что-то в карту. — Сутки строгий постельный режим. Никаких тяжестей, никакого вождения и работы. Организм в стрессе.

Стоит только врачу выйти, как тишина палаты взрывается. В комнату врывается Закиров. Его тяжёлая аура заполняет собой всё пространство, вытесняя едкий запах лекарств своим терпким, морозным парфюмом. На его лице играет странная, почти пугающая улыбка, не затрагивающая холодных глаз.

— Всё нормально? — он останавливается у самого края моей кровати, властно скрестив руки на груди. Его взгляд колючий, сканирующий, не оставляющий мне ни единого шанса скрыть слабость. — Врач говорит, у тебя легкое сотрясение. Жить будешь, Дарина.

— Спасибо за «оптимистичный» прогноз, Илья Андреевич, — шепчу я, опираясь на локти и пытаясь сесть. Мир тут же совершает тошнотворный кувырок, заставляя меня зажмуриться. — А теперь, если вы закончили свой сеанс внезапной благотворительности, я бы очень хотела остаться одна. Уходите.

— Исключено, — отрезает он, и в его голосе лязгает сталь. — Я везу тебя домой. Прямо сейчас.

— Я сама доберусь! Вызову такси... — я пытаюсь протестовать, но голос звучит жалко и тонко.

— Ты едва на ногах стоишь, — он делает шаг ближе, нависая надо мной темной тенью. — Хватит играть в великую героиню, Дарина. Со стороны это выглядит жалко. Собирайся.

Он не просит.

Он не предлагает.

Он отдает приказ, как привык делать это в своем стеклянном офисе, и это невыносимое высокомерие злит меня намного сильнее, чем ноющая пульсирующая боль в затылке.

— Я никуда с вами не поеду! — я вскидываю голову, игнорируя внезапную вспышку тошноты. В глазах темнеет, но я продолжаю смотреть на него с неприкрытой ненавистью. — Вы мне не муж, не отец и даже больше не босс, если верить моему желанию уволиться прямо в эту секунду! Так что попрошу ещё раз. Уходите!

Илья делает еще один большой шаг. Его глаза опасно сужаются, превращаясь в две темные щели, в которых полыхает темное пламя. Он молча, без предупреждения, хватает меня за запястье. Его пальцы — как стальные обручи, ледяные и непоколебимые.

— Мы не будем устраивать здесь сцену на радость персоналу, — цедит он сквозь зубы, и я чувствую его ярость своей кожей. — Вставай.

Он буквально вытаскивает меня из-под одеяла. Я пытаюсь упираться, пытаюсь вырвать руку, но он сильнее меня. Намного сильнее. Он ведет меня по стерильному узкому коридору, практически таща на буксире, игнорируя мои слабые попытки высвободиться из его стальной хватки. Молоденькие медсестры испуганно отводят глаза, делая вид, что очень заняты бумагами. Никто в здравом уме не рискнет перечить человеку с такой сокрушительной аурой власти.

— Пусти! Мне больно, черт тебя подери! — шиплю я, когда мы наконец выходим на парковку, и холодный ночной воздух обжигает легкие.

Он игнорирует мой крик. Одним резким движением открывает дверь своего массивного внедорожника и буквально заталкивает меня на переднее сиденье. Щелчок — и двери заблокированы. Я в отчаянии дергаю ручку, но она никак не поддается.

Я в ловушке.

Машина срывается с места с оглушительным ревом, вжимая меня в мягкое кожаное кресло. В салоне повисает тяжелое, удушливое молчание, прерываемое только тихим рокотом двигателя. Илья ведет машину агрессивно, его руки на руле напряжены так, что белеют костяшки, а на скулах гуляют желваки.

— Ты… ты просто тиран! — выкрикиваю я, не в силах больше сдерживать этот фонтан обиды и боли. Слезы закипают в глазах, обжигая щеки. — Тебе доставляет физическое удовольствие издеваться над людьми? Сначала обвинил во всех грехах, потом унизил перед всеми, а теперь просто похищаешь? Кто ты такой?!