— Это наглая ложь... Неужели, ты не веришь, что это не я? — пытаюсь достучаться до него, но он словно и не хочет меня слышать.

— Ты думаешь я не проверял?

В этот момент что-то ломается. Я ощущаю, как под ногами трещит лед, и падаю в бездну. Внутри — взрыв эмоций: обида, предательство, гнев, абсолютная пустота. Мой любимый — тот, кому я доверяла — теперь считает меня вором. И делает это без попытки услышать мою сторону.

— Меня подставили, Илья. Прошу поверь мне. Дай мне хотя бы объяснится.

— Что ты хочешь мне объяснить? Всё кончено, Дарина. Ты уволена! — он отчеканивает эти слова с такой беспощадной, механической точностью, что каждое из них превращается в ледяную иглу, вонзающуюся прямо в моё израненное сердце. — Завтра, чтобы духу твоего здесь больше не было.

Слова гремят в этой вакуумной тишине кабинета, разрывая воздух на клочки.

Бах.

Моё сердце — всего лишь мишень на его личном стрельбище. Илья всегда был мастером своего дела, он знал, как попадать точно в цель, без промаха. Он знал мои самые сокровенные слабые места, мои потаенные страхи, каждую трещинку в моей броне. Но я никогда, даже в самом жутком бреду, не могла подумать, что однажды он направит это оружие против меня.

И сейчас этот выстрел — смертельный.

Мир вокруг меня полностью рушится. Медленно, беззвучно, как карточный домик. У кого, как ни у Закирова получилось бы за каких-то двадцать минут полностью разрушить меня.

Всё это кажется слишком жестоким, невыносимым, не по-настоящему. Будто я смотрю дурной фильм с собой в главной роли.

Неужели это и есть конец?

Наш финал?

— Илья... — едва слышно шепчу я. Горло сдавлено спазмом, словно вокруг шеи намертво затянули невидимую, колючую петлю. — Ты правда думаешь... ты действительно веришь, что я способна на такое... после всего, что было между нами?

В горле пересохло так, что каждое слово причиняет физическую боль. Голос дрожит и срывается, словно последний осенний лист на штормовом ветру. Как можно было так пугающе быстро выбросить все наши воспоминания, все наши чувства в мусорное ведро, словно ненужный хлам?

Он молчит. Эта тишина убивает эффективнее любого крика. Я смотрю на него, вглядываюсь в черты лица, которые еще вчера считала самыми родными, и ищу в них хоть каплю сострадания. Хоть крохотную искру сомнения в моей виновности. Но всё тщетно. Ни капли сомнения. Ни тени сожаления на этом каменном лице. Ни-че-го! Абсолютно! Этот взгляд, который раньше заставлял меня таять от нежности, сейчас обжигает холодом хуже открытого пламени.

— Ты не представляешь, как больно это слышать... — мой голос едва слышен, и я с ужасом понимаю, что говорю это уже больше самой себе, оплакивая свою веру в нас.

Он всё ещё не смотрит на меня. Стоит неподвижно, как высеченная из черного мрамора статуя. Будто я уже ничего не значу для него. Будто я — пустое место, тень из прошлого. Будто нас... никогда и не было.

— Илья, пожалуйста, ты не можешь так со мной поступить... Поговори со мной, прошу тебя. Услышь меня!

Я стою как вкопанная, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой. Ноги словно приросли к полу, стали частью этого холодного, чужого кабинета. Пальцы на руках невольно сжимаются в кулаки, ногти до боли впиваются в ладони, но эта физическая боль — ничто, сущая чепуха по сравнению с той черной дырой, что разрастается в моей груди, засасывая в себя остатки надежды.

Боль внутри растёт, она пульсирует, расползается ледяной волной по всему телу, добираясь до самых кончиков пальцев.

Он не верит. Даже не пытается, не делает ни единого шага навстречу, чтобы просто поверить мне. Ему проще, удобнее верить сухим, бездушным фактам на бумаге и серым снимкам, чем мне. Моей любви. Моей правде.

— Поняла... — выдыхаю я наконец, чувствуя себя абсолютно обессиленной, окончательно сломленной под тяжестью его недоверия.

Мой голос звучит чужо и хрипло, будто я действительно проглотила острые осколки битого стекла, и теперь каждое слово режет гортань, оставляя кровавые раны.

— Ты решил всё за меня. За нас. Даже не дал мне грёбаного шанса просто объясниться... Просто вычеркнул, как досадную ошибку в годовом отчете.

Илья всё так же хранит ледяное молчание. В его взгляде — стена. Непробиваемая, арктическая, равнодушная и бесконечно чужая. А за этой стеной — звенящая пустота, в которой нет места ни мне, ни нашей любви.

— Скажи... — я делаю отчаянный шаг вперёд, едва удерживая горькие слёзы, которые застилают обзор, превращая кабинет в размытое пятно. — А хоть на мгновение, на крохотную долю секунды, ты подумал: а что, если это подстава? Если кто-то специально, методично выжигал меня из твоей жизни? Ты ведь не просто был моим мужчиной... ты был моим всем, Илья. Моей вселенной. Я тебе доверяла больше, чем самой себе!

Его взгляд на миг дрогнул. Всего на неуловимую долю секунды в глубине этих тёмных, непроницаемых глаз мелькнуло что-то похожее на живое сомнение, на ту самую боль, которую чувствую я. Но он слишком быстро справляется с собой. Маска безразличия снова прирастает к лицу, превращая его в бездушного.

— Ты сделала свой выбор, Дарина. Не надо теперь перекладывать вину на обстоятельства, — его голос звучит сухо и окончательно, как смертный приговор, не подлежащий обжалованию.

— Это ты сделал выбор, — шепчу я, отступая назад, чувствуя, как между нами разверзается пропасть. — Выбрал поверить грязным слухам. Бездушным бумагам. Секретарше. Кому угодно, черт возьми, только не мне!

Дрожащими, ледяными пальцами я тереблю край сумочки, судорожно пытаясь унять нервную дрожь, колотящую всё тело. На мгновение в голове безумной вспышкой проскакивает мысль — закричать, рассказать ему о беременности! О том, что совсем скоро он станет отцом, что внутри меня теплится жизнь нашего замечательного малыша... или малышки.

Я уже открываю рот, но вовремя прикусываю язык, едва не до крови.

Перед глазами стоит его застывшее, ледяное лицо. Если он так пугающе легко отказался от любви, то наш нерожденный ребенок станет для него лишь юридической проблемой. Очередным пунктом в бесконечном списке дел, который нужно «урегулировать» максимально быстро и эффективно. Он отправит меня на аборт, не моргнув и глазом, выпишет равнодушный чек на «реабилитацию» и навсегда закроет эту дверь.

Я не позволю ему еще больше растоптать меня. Я защищу эту кроху от его холода.

— Я слишком долго верил тебе, Дарина... И не думал, что ты способна на такую низость, — цедит он сквозь плотно сжатые зубы, и я вижу, как на его скулах гуляют желваки, словно каждое слово причиняет ему почти физическую муку.

И тогда я, до боли сжав челюсти, разворачиваюсь и направляюсь к двери. Каблуки стучат по паркету — четко, звонко, как удары сердца. Быстро, нервно. С каждой секундой, с каждым метром я будто теряю его еще сильнее, теряю всю нашу жизнь, которая была такой ослепительно прекрасной еще вчера.

Он мне не поверит. Никогда. Такой у него характер — упёртый, гранитный, готовый отказаться от всего самого дорогого ради своих принципов и сухих фактов.

Даже от нас...

И от нашего малыша, о котором он никогда не узнает.

Я закрываю глаза на секунду, собирая всю свою волю, все остатки гордости в кулак. Не дам себе сломаться здесь. Не при нем.

У самой двери останавливаюсь. Оборачиваюсь. Он всё ещё стоит, как статуя, только пальцы сжаты в кулак, побелевшие от напряжения.

Он стоит.

Не пытается остановить.

Не бросается вслед, чтобы прижать к себе и сказать, что всё это — чудовищная ошибка. Ничего. Только звенящая пустота.

— Ты предал не меня, Илья, — говорю я тихо, но каждое слово отчетливо впечатывается в тишину. — Ты предал то единственное настоящее, что между нами было. Ты предал самого себя.

И выхожу, захлопнув за собой дверь, как точку. Как последний вздох. Как прощание.

Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, как жить в этом новом мире. Я не знаю, как собрать себя по кусочкам и начать всё сначала. Но одно знаю точно, Илья будет стоять на своём, а значит смысла оставаться и бороться за наши отношения — бессмысленно.