«Чтобы утром лежал у меня. В идеальном состоянии. Ошибки будут стоить тебе должности, Дарина».

Взгляд на часы — и внутри всё обрывается. Половина десятого.

— Чёрт, — срывается с губ надломленный выдох.

Дрожащими пальцами тянусь к телефону. Нужно позвонить соседке. Снова оправдываться, снова чувствовать себя худшей матерью на свете.

— Валь? Да, это Дарина. Прости меня, я задерживаюсь… Ты не могла бы ещё часик посидеть с Тимошей? Пожалуйста.

— Ничего страшного, Дарин, успокойся, — доносится мягкий голос Вали. — Я посижу. Он всё равно уже уснул. Полчаса назад еще спрашивал, придешь ли ты почитать сказку, но сон взял свое.

Уснул. Мой маленький мальчик уснул, так и не дождавшись маму. Горло сдавливает спазмом.

— Слава богу… Спасибо тебе огромное. Я… я постараюсь как можно скорее.

Откладываю телефон и закрываю лицо ладонями. В темноте закрытых глаз я вижу его — маленького, беззащитного Тимошу, который прижимает к себе плюшевого мишку и ждет меня у окна. Сердце обливается кровью, и каждая капля этой боли отравлена ненавистью. Всё это из-за него. Из-за Илья Закирова, который три года назад растоптал мою жизнь, а теперь вернулся, чтобы добить остатки.

— Ненавижу, — тихо шепчу в пустом офисе.

Мне нужен кофе. Прямо сейчас. Иначе я просто рухну лицом на клавиатуру и больше не поднимусь.

Коридор встречает меня зловещей тишиной. Тусклые лампы дежурного освещения бросают на стены длинные, ломаные тени. Я иду к автомату, чувствуя себя призраком в этом огромном стеклянном замке. Наблюдаю, как темная, почти черная струя наполняет пластиковый стаканчик. Пар обжигает лицо, но я этого почти не замечаю.

Четыре года. Тысяча дней тишины. А он всё тот же. Самовлюбленный хищник, жестокий кукловод, убежденный в своей абсолютной непогрешимости. Я убеждаю себя, что ничего не чувствую к нему. Ни-че-го. Кроме этой выжигающей изнутри ярости. Только за то, как он поступил со мной тогда, ему гореть в аду.

Но стоит мне на секунду закрыть глаза, как память подбрасывает картинки: его резкий, властный профиль, то точное, почти гипнотическое движение, которым он поправляет манжеты белоснежной рубашки… И сердце предательски, мелко вздрагивает.

«Это просто стресс, Дарина. Просто адреналин и недосып», — чеканю я про себя, делая глоток горького, обжигающего напитка.

Направляюсь к лифту, мечтая только об одном — закончить этот ад и оказаться дома, обнять сына. Двери кабины уже начинают медленно сходиться, когда из-за поворота доносятся быстрые, тяжелые шаги и тот самый голос, от которого у меня подкашиваются колени.

— Придержите двери!

Я замираю. Время замедляется. Палец застывает над кнопкой открытия, словно живя своей жизнью. В кабину буквально влетает Илья.

— Спасибо, — бросает он, даже не глядя на меня, и нажимает кнопку первого этажа.

Мы стоим в тесном пространстве. Я стараюсь не дышать, глядя в зеркальную поверхность двери. Илья стоит близко. Слишком близко. Я вижу отражение его напряжённых плеч.

Его палец уверенно впечатывает кнопку первого этажа. Мы стоим плечом к плечу. Я стараюсь не дышать, уставившись в зеркальную поверхность дверей, но вижу в ней только его. Напряженные плечи, безупречный узел галстука, плотно сжатые губы.

— Всё ещё возишься с отчётом? — его сухой вопрос разрезает тишину, как скальпель. Илья не оборачивается, но я чувствую, как он сканирует меня через зеркало.

— А у меня был выбор, Илья Андреевич? — резко отвечаю. — Вы ясно дали понять, что сроки не обсуждаются.

Он наконец поворачивается ко мне. В его глазах промелькнуло что-то странное — не то насмешка, не то глухое раздражение.

— Ты всегда была упрямой, Дарина. Жаль, что это упрямство три года назад пошло не в то русло.

— Не смейте… — Резко отвечаю я, и мои глаза застилает пелена слез и гнева. — Не смейте говорить мне о том, что было три года назад! Вы не имеете пра…

Договорить я не успеваю. Раздается резкий, скрежещущий звук, от которого закладывает уши. Лифт ощутимо вздрагивает, меня бросает вперед, прямо на его грудь. Свет мигает и… гаснет.

Наступает абсолютная, вакуумная темнота. Кабина замирает. Тишина становится оглушительной.

— Что… что случилось? — мой голос дрогнул.

— Похоже, на линии авария, — спокойный, слишком спокойный голос Закирова раздается где-то совсем рядом. Его дыхание касается моего виска. — Или автоматика сбоит. Спокойно. Сейчас нажму кнопку вызова диспетчера.

Я слышу, как он нажимает на кнопки, но ничего не происходит. Никаких звуков. Никаких сигналов.

Внутри меня начинает разрастаться паника. Горло сжимает невидимый обруч. Стены лифта, и так тесные, вдруг начинают наваливаться на меня со всех сторон. Темнота становится густой, липкой, она забивается в легкие, не давая сделать вдох.

— Илья… — хрипло зову его. — Илья, открой двери. Мне… мне нечем дышать.

— Дарина, тише. Диспетчер не отвечает, видимо, обесточен весь квартал. Сейчас я попробую дозвониться…

Но я его уже не слышу. Звук собственного пульса в ушах заглушает всё. Я судорожно хватаю ртом воздух, но лёгкие будто превратились в камень. Я начинаю сползать по стенке, прижимая руки к груди.

— Эй! — Илья оказывается рядом мгновенно. Он схватил меня за плечи. — Дарина! Посмотри на меня! Дыши, слышишь?

— Я… я не могу… воздуха нет… — задыхалаюсь, меня трясёт в мелкой лихорадке.

— Посмотри на меня! — он встряхнул меня, в его голосе прорезались командные нотки, смешанные с чем-то похожим на панику. — Послушай мой голос. Дарина, дыши со мной. Вдох… выдох…

В этой густой, почти осязаемой темноте я перестаю понимать, где верх, а где низ. Мир сужается до размеров этой тесной стальной коробки, которая внезапно становится моей личной пыточной камерой. Я пытаюсь вдохнуть, но лёгкие словно склеились.

Чувствую его совсем рядом. Его горячее, прерывистое дыхание обжигает моё лицо, а ладони, сжимающие мои плечи, жгут кожу даже через плотную ткань пиджака.

— Пожалуйста… — прошу, цепляясь за его воротник. — Илья, вытащи меня отсюда…

— Тише, маленькая, тише…

Он пытается говорить, пытается переключить моё внимание, но паника накрывает меня с ног до головы. Я бьюсь в его руках, как раненая птица, ловя воздух короткими, рваными глотками, и чувствую, как сознание начинает медленно гаснуть, погружаясь в серую муть.

И тогда он делает то, чего я не могла ожидать от него.

Илья резко притягивает меня к себе, лишая малейшей дистанции, и накрывает мои губы своими.

Это совсем не нежный поцелуй. А наоборот. Властный, сокрушительный, пропитанный отчаянием и застарелой страстью, которую мы оба пытались похоронить. Я замираю. Шок оказывается сильнее паники. Огромными глазами я смотрю в темноту, чувствуя, как его язык настойчиво размыкает мои губы, а рука по-хозяйски зарывается в волосы на затылке.

Воздух вдруг возвращается в лёгкие. Сердце делает сальто и забивается в новом, бешеном ритме. Я должна была оттолкнуть его. Должна была ударить. Но вместо этого мои пальцы судорожно сжимали его плечи.

В этот момент свет моргает включается. Лифт дёргается и медленно едет вниз.

Илья отрывается от моих губ так резко, будто его ударило током. Его дыхание тяжёлое, взгляд — удивлённый. Он смотрит на мои припухшие губы и растрёпанные волосы, и в этом взгляде я читаю борьбу с самим собой.

Динь!

Двери открываются на первом этаже. Илья отступает на шаг, поправляя пиджак.

— Похоже, заработало, — бросает он низким, холодным голосом, не глядя на меня.

Он разворачивается и быстрым, широким шагом выходит из лифта. Я смотрю в его прямую, напряжённую спину, пока он не скрывается за автоматическими дверями выхода, оставляя меня одну в пустой зеркальной кабине.

Я стою, не в силах пошевелить даже пальцем. Горло всё ещё горит, а пальцы сами собой тянутся к губам, которые до сих пор хранят вкус его поцелуя. В голове набатом бьёт только одна мысль, заглушая всё остальное:

«Что это было? Безумие? Ошибка? Или начало конца моего хрупкого спокойствия?»