Мои ноги сами несут меня к ней, притягивая нитью, связывающей наши груди. Она отворачивается и сосредотачивается на чистке портрета моего отца, проводя метелкой по раме.

Моя спина прямая и напряженная. Такой Офелия должна меня видеть — как принца, — но она никогда не смотрела на меня так, и я не хочу этого. Я жажду слышать, как она снова и снова произносит мое имя.

— Скажите, — говорит она, — почему этот портрет никогда не может оставаться чистым? Уж это-то не часть проклятия?

— Нет, и не нужно прилагать столько усилий. — Я прислоняюсь к стене. — Мой отец — довольно пыльный человек, немного грязи делает портрет более похожим на него.

Она бросает на меня испепеляющий взгляд.

— Ваше личное мнение об отце не влияет на то, сколько усилий я вкладываю в свою работу, Ваше Высочество.

— Нисколько? Даже чуть-чуть?

Она качает головой и движется дальше, проводя метелкой по стене.

— Что вам нужно? Я довольно занята.

Время, проведенное с Офелией, заставляет казаться, будто солнце вернулось в наш дворец.

Смех вырывается из моей груди.

— Ты меня позвала, маленькая полукровка.

Возможно, ее действительно слишком загружают. Редко когда она приветствует меня так холодно, и я отказываюсь думать, что это потому, что я ее избегал. Прошло недостаточно времени, чтобы она заметила мою отчужденность… или нет?

Офелия не видит меня так, как я вижу ее. Если верить моим кошмарам, так лучше.

— Пожалуй, позвала. — Она пытается скрыть улыбку, отворачиваясь от меня, словно хочет спрятать блеск в глазах.

— Думаю, мой отец тебя перегружает.

— Кто-то из нас должен работать, и это точно не можете быть вы.

— Ах! Ты ранишь меня. — Я тру рукой грудь, изображая боль, но смех невозможно сдержать. — Должен заметить, я усердно работал целое столетие. Теперь я на пенсии.

Ей не нужно знать о поздних ночах, которые я провожу в библиотеке, уткнувшись носом в книги, которые читал уже дюжину раз.

— Должно быть, поэтому у вас так много времени меня донимать.

— Ты правда слишком много работаешь. — Я подхожу ближе и выхватываю у нее метелку. — Это портит тебе настроение, и мне это не нравится.

Она сверлит меня взглядом.

— Мое настроение не ваша забота, Ваше Высочество.

Я поднимаю бровь.

— А если я прикажу тебе взять выходной на сегодня? Что ты тогда будешь делать?

— Используете свою власть против меня?

— Только ради твоего благополучия. — Мое сердце колотится. У меня возникают идеи, которые мне больше не следует развлекать, но никто не может меня остановить. Тибальт, мой голос разума, сам взял выходной для отдыха. Я единственный, кто может себя сдержать, и у меня недостаточно сил, чтобы долго держаться от нее подальше. — Пойдем со мной. Я хочу показать тебе так много из своих земель.

Ее лицо каменное, челюсть крепко сжата. Борется ли она сама с собой так же, как я? Ей требуется несколько долгих мгновений, чтобы собраться с ответом.

— Не могу представить, куда вы можете меня отвезти в этой проклятой земле.

— Тогда позволь мне показать. — Мой взгляд смягчается. — Пожалуйста, маленькая полукровка?

Ее грудь вздымается. Наши глаза встречаются лишь на мгновение, прежде чем она разворачивается на каблуках и уходит.

— Вы должны позволить мне переодеться с рабочей формы.

— Хорошо.

— Я делаю это только потому, что вы приказали. Не для того, чтобы влипнуть в неприятности.

— Конечно. Я прослежу.

— Хорошо. — Она смотрит на меня через плечо. — Тогда я позволю вам тащить меня куда угодно.

Редко можно увидеть Офелию беззаботной и веселой. Эти моменты прибережены для наших совместных танцев в грязных тавернах, но сейчас она смотрит на меня именно так, и мне хочется бежать. Как она может одновременно успокаивать меня и сотрясать до глубины души? Она действует так, как понятно только ей, и я полностью в ее власти.

Чего бы она ни захотела. Я дам ей это. Если она не знает, что попросить, я покажу ей. Я приведу ее в миры, о которых она только смела мечтать.

Когда-нибудь. Как только проклятие будет снято.

— Встретимся у выхода для персонала через тридцать минут, — говорю я. — Этого времени должно хватить, да?

— Как раз.

— Хорошо.

Не могу припомнить, когда в последний раз видел Офелию не в рабочей одежде. Возможно, это было в таверне, но в тот вечер мой разум был затуманен, и было трудно точно вспомнить, как она выглядела.

Единственное, что застряло у меня в памяти сейчас, — это то, как вздымалась ее грудь. Вырез ее платья был глубокими — неприлично глубоким. По крайней мере, для меня было неприлично пялиться, как я, уверен, делал.

Теперь, с ясным умом, я запомню ее такой: в простом бежевом платье, которое заставляет ее волосы сиять теплом. Ее глаза тоже выделяются. Раньше ее волосы были так высоко и туго убраны, но теперь свободные локоны идеально обрамляют ее лицо. Я не могу оторвать взгляд от изящных узоров, вышитых на ее коже, скрывающих ее грациозные руки за искусно сделанными перчатками.

— Это подходящий наряд, полагаю? — Она поднимает подбородок и отводит взгляд. — Я все еще не уверена, куда мы идем.

— Если тебе удобно идти в этом платье, все будет хорошо.

Выход для наших служащих ведет к задней части замка, что Офелии знакомо. Хотя я увожу ее от нашего дворца, нам не нужна карета.

— Как далеко идти? — Ворчит она, когда я веду ее за дверь, в раскинувшийся лес. — Ты вытащил меня с работы только для того, чтобы я больше поработала.

— В конце концов это того стоит, маленькая полукровка.

— Надеюсь, ты прав. Я доверяю тебе, а это не то, что я делаю легко.

— Я уверен, тебе понравится то место, куда мы идем.

Нет части наших земель, не тронутой проклятием, но красоту все еще можно найти. Тропа к озеру недолгая — всего в нескольких минутах ходьбы — но кажется, будто я перенесся в другое место. Почти такое чувство, будто проклятие никогда не касалось этого воздуха.

Хотя здесь по-прежнему темно, фиолетовые бабочки освещают место, словно движущиеся, порхающие свечи. Плакучая ива склоняется над озером, ее зеленые ветви касаются воды. Крошечные голубые пикси скользят по поверхности озера, как водомерки, а маленькие многоглазые лягушки квакают со своих светящихся кувшинок.

Офелия ахает. Я отворачиваюсь от пейзажа, захваченный ее сияющим выражением лица.

— Есть что-то подобное в твоих землях? — спрашиваю я.

— Ну… вроде того. — Она не отводит взгляд. — У нас есть озера, но обычные фейри не такие уж и обычные в нашем мире, и наши бабочки не светятся.

Потому что это не совсем бабочки — это простые фейри. Я не жду, что Офелия запомнила каждый тип фейри.

— Верно. Полагаю, нет.

Она наконец поворачивается ко мне, позволяя увидеть, как загораются ее лавандовые глаза — так же, как у бабочек. Она практически одна из них, с ее мягкими крыльями и кожей. Как я жажду провести пальцами по ее полной щеке, узнать, какая она на ощупь под кончиками пальцев, и увидеть, как ее черты розовеют. Как я хочу погладить ее крылья. Будут ли они на ощупь как бархат?

Мои руки сжимаются по бокам.

— Зачем вы привели меня сюда? — тихо спрашивает она.

Нет правильного ответа. Я привел ее сюда, чтобы побыть наедине — по-настоящему наедине, — но это не то, что можно выразить словами. Нам не следует быть одним, и уж точно не следует искать такие моменты.

Ледяные когти скребут по моему сознанию, напоминая, что я должен держаться подальше. Но я не могу. Это невозможно. Даже когда она стоит в футе от меня, эта близость — такое утешение, что мне никогда не хочется уходить.

— Я хотел показать тебе красоту нашего мира, — говорю я, полуправда. — Проклятие сделало нашу землю уродливее, чем раньше, но красоту все еще можно найти.

— Это проклятие — все, что вы знали?

Я киваю.

— Я родился в нем. Когда рождаешься в таком состоянии, учишься видеть красоту и свет в самых темных местах.