Только я живу в грязи, с разбитыми коленями и сломленным духом.

Я тру сильнее.

— Ты не должна позволять ей слышать, как ты так говоришь, — говорит райя.

— Как бы она могла меня услышать? — Я отдуваю волосы с лица, запрокидывая голову. — Она уехала полчаса назад.

— Она может вернуться в любой момент, — говорит Элиза. — С Мамой нельзя быть слишком осторожной.

Из множества вещей, которым их мать их научила, мои сводные сестры точно научились бояться свою мать. Я не нахожу ее такой уж устрашающей. Она не причина существования этого великолепного замка. Он мой — вернее, был моим отцом.

Я никогда не пойму, почему он не оставил его мне по завещанию. Мне двадцать девять, и я вполне могу заботиться о доме сама.

Я не знала, что моя мачеха такая мерзкая, пока не стало слишком поздно. Полагаю, мой отец мог бы сказать то же самое.

В день, когда жизнь моего отца подошла к концу, моя тоже закончилась. Я призрак, плывущий по этим коридорам в ожидании чего-то, что пробудит меня ото сна живого мертвеца.

Старая, ржавая входная дверь со скрипом открывается. Я поднимаю голову и встречаюсь с испуганным взглядом Райи. Она застывает на месте, ее перьевая метелка замирает.

— Уходите, — шиплю я. — Если она узнает, что вы мне помогали, у всех нас будут неприятности.

Они переглядываются и приподнимают мокрые юбки, готовясь выскользнуть. Мы проходили через это раньше, и они лучше всех знают, что у них неприятностей не будет. Чтобы они ни сделали, несмотря на мое участие, виновата всегда буду я.

— Дети? — зовет Леди Эшбридж, ее голос достаточно пронзителен, чтобы дом содрогнулся.

Дети. Мы слишком взрослые, чтобы считаться детьми, она это прекрасно знает. райя на три года младше меня, а Элиза — моего возраста. Мы взрослые люди. Покровительственный тон в ее голосе заставляет меня содрогаться, но никогда от страха. Нет, это всегда от чистой ярости.

Я опускаю голову и ерзаю на ссаженных коленях, вцепившись в губку побелевшими костяшками. Пожалуйста, пусть эти минуты пройдут без очередного вопля ее мерзкого голоса.

Стук ее каблуков по дереву всегда будет посылать дрожь по моему позвоночнику. Этот звук — знак, что радость, которой мы с сестрами наслаждались, скоро закончится.

Младшие мечутся по комнате в поисках выхода, но это бесполезно.

Стук становится громче.

Пока не стихает.

Мне не нужно смотреть на нее, чтобы знать: руки у нее на поясе. Эта поза врезалась в мою память.

— Ты, — шипит она сурово. — Ты снова заставляла моих дочерей убираться?

— Мама… — начинает Райя.

Леди Эшбридж поднимает руку в воздух, заставляя дочь замолчать одним жестом.

— Я спрашивала не тебя, дитя. Я спросила ее.

Я вытягиваю шею, чтобы разглядеть ужасающую, возвышающуюся фигуру мачехи. Ее седеющие волосы туго стянуты в пучок, как всегда. Морщины могут говорить о возрасте, который есть красота, но складка между бровей — это чистое раздражение. Она всегда зла на меня.

Большое ожерелье из золота с красными камнями посередине висит у основания ее горла. За все годы знакомства я ни разу не видела ее без него.

Бесполезная магия искрит на кончиках моих пальцев. Энергия дразнит меня, умоляя помочь, но каждый раз ускользает сквозь пальцы. Она исчезает прежде, чем я успеваю решить, что с ней делать.

Моя грудь опадает, а вместе с ней и моя смелость.

Я отвожу взгляд.

— Я убиралась одна, миледи.

Она узнает, что я лгу. Почему-то она всегда знает.

— Чушь, — выплевывает Леди Эшбридж, указывая на Райю. — Ее юбка грязная и мокрая. Почему твоя юбка сырая, дитя?

— Потому что… — Райя смаргивает слезы. Она всегда первой сдается.

— Вы должны понять, миледи. — Я роняю губку на пол. — Я не заставляла их ничего делать.

— Мы помогали по собственной воле. — Элиза высоко держит голову. — Матушка, нам скучно. День выдался ужасно тоскливым. Что бы ты предпочла, чтобы мы делали со своим временем? Бегали по городу как чертовки?

— Молчать. — Слово Леди Эшбридж — закон в этом холодном доме.

Мы слушаемся, хотя я борюсь с желанием вырваться и поставить ее на место. Как? Как я могу? Если бы не она, у меня бы не было дома.

Было бы на самом деле так плохо быть свободной?

Портрет моего отца все еще висит на стене, такой же яркий, как всегда. Даже несмотря на то, что его нет, он — единственное светлое пятно в доме. Он улыбается на своем портрете, его теплые глаза лучатся морщинками, когда он смотрит на нас.

Голос мачехи становится лишь тусклым фоном.

Что бы ты сказал, если бы мог видеть нас сейчас, Отец?

Он бы с трудом поверил в состояние своего когда-то великого дома и не смог бы вообразить, что со мной обращаются как со служанкой.

— Это хорошо, что день выдался тоскливым. — Леди Эшбридж задергивает шторы, закрывая нас от разноцветного света. — Вы не знаете тех ужасных новостей, что я получила.

— Тогда расскажи нам. — Глаза Райи становятся огромными, как блюдца. — Пожалуйста, Мама.

Леди Эшбридж шлепает листом бумаги по полу. Он прилипает к мыльной воде, и слова исчезают, когда я пытаюсь их прочесть.

ЕЩЕ ТРОЕ НАЙДЕНЫ МЕРТВЫМИ ПОСЛЕ ПОЕЗДКИ К ГРАНИЦЕ СОЛНЕЧНОГО ДВОРЦА…

Я плотно сжимаю губы, выбирая молчание.

— О нет. — райя наклоняется над бумагой и щурится, когда слова исчезают в ничто. — Бедняжки. Нам следует немедленно послать цветы их семьям.

— Да, — говорит Элиза. — Это самое малое, что мы можем сделать.

— Это, безусловно, трагедия. — Леди Эшбридж поворачивается к нам со спокойным выражением лица. — В довершение всего, необычные фейри разгуливают по нашему городу. Я никогда не пойму, почему наш король и королева позволяют им на нашей земле, но кто я такая, чтобы подвергать сомнению наше великое руководство?

Это был бы не первый раз, когда она их подвергла сомнению. Мои брови приподнимаются непроизвольно.

Райя торжественно кивает.

— Какая же это опасность.

— Излишне говорить, вам запрещено выходить после наступления темноты. Они схватят одну из вас и сделают своей женой. — Леди Эшбридж пристально смотрит на меня. — Хотя, возможно, ты их не так заинтересуешь. Они предпочитают смертную плоть, не так ли?

Мои пальцы касаются моих заостренных ушей — менее острых, чем у чистокровных фейри, но достаточно, чтобы мне приходилось использовать морок, чтобы скрывать их от смертных.

— Да, Мама, — выдыхает Элиза. — Мы останемся внутри.

— Все вы. — Взгляд Леди Эшбридж задерживается на мне, создавая гноящуюся рану в моей груди.

Кто она такая, чтобы указывать мне, что можно и что нельзя? И почему, о, почему я так послушно слушаюсь?

— Да, миледи. — Я опускаю голову и выскальзываю из комнаты.

Мне стоит огромных усилий держать рот на замке и быть той, кем, как я знаю, от меня ожидают видеть. Как я жажду дать сдачи, дать кому-то знать, что я — не просто то, чем кажусь. Но это невозможно. Леди Эшбридж знает, кто я такая, но она не боится меня. Полукровка вроде меня практически смертный, если не обучен должным образом владеть своей магией.

Хотя отец обещал мне, что у меня будет магия луны, я не видела признаков таких даров. Каждый раз, когда высший фейри появляется в Фар-Уотере, тянущее чувство в груди становится сильнее, притягивая меня к ним. У них могут быть ответы, и как же я жажду узнать больше.

Этому никогда не бывать.

Эмир

— Здесь почти нет света, — бормочу я. — Какой смысл в празднике, если нельзя нежиться на солнце?

Не то чтобы в последнее время в наших землях было солнце. Нет, Солнечный Дворец погружен во тьму вот уже больше века, что совпадает с продолжительностью моей жизни. Я не знал иного и мечтаю о праздниках на солнце.

— А вы чего ожидали? — Тибальт, мой верный страж, человек немногословный. Когда он все же говорит, то чаще затем, чтобы вынести суждение в мою сторону.