По ночам Сара, сбивая простыни, вертелась в кровати, разгоряченная, несмотря на зимнюю погоду. Полли безмятежно сопела рядом. Губы Сары тосковали по его губам, тело помнило его прикосновения, ее второй поцелуй глупо было даже сравнивать с первым. В памяти сами собой всплывали расстегнутый ворот его рубахи, отогнутый край нижней сорочки, вкус соли на губах, прижатых к его ключице. Она отодвигалась на край кровати, комкала ночную сорочку и просовывала руку между бедрами.

Днем, оказавшись рядом с Джеймсом, она, разумеется, заливалась румянцем. И все из-за того, чем занималась с ним в темноте, когда его не было рядом.

Мистер Уикхем в эти дни особенно зачастил в Лонгборн. Он, казалось, питал особую слабость к всевозможным проходным местам вроде коридоров, вестибюлей, холлов, даже просто порогов, чтобы и слушать болтовню светской компании, и наблюдать за тем, как сбивается с ног прислуга. Отсюда ему было особенно удобно обращаться к любой проходящей мимо женщине независимо от ее возраста, семейного положения и сословия, рассыпаясь в пустых льстивых комплиментах.

Как-то раз Сара шла с тяжело нагруженным подносом, и стоящий в дверях Уикхем преградил ей путь. Опершись плечом о косяк, он поставил на порог ногу, не позволяя дверям закрыться. Он даже не двинулся, чтобы дать ей пройти. Саре это не понравилось, не понравился и его взгляд — долгий, оценивающий. Теперь, чуть-чуть набравшись опыта и научившись понимать себя, она начала различать опытность и искушенность в других.

— Тяжело носить этакое, — заметил он, кивнув на поднос.

— Вы позволите мне пройти, сэр?

Он словно не слышал:

— Тяжело для тебя, такой хрупкой крошки.

Сара половчее перехватила поднос.

— Чем могу быть полезна, сэр? Чего желаете?

— О нет. Обо мне не беспокойся, я ведь сын дворецкого, так что…

Сара незаметно приподняла правую ногу и перенесла вес на левую, чтобы усталые щиколотки поменьше ныли. Так значит, он сын дворецкого, вот как. Ну и что с того? Что-то он не торопится помочь ей донести до кухни тяжеленный поднос!

— Если вам правда ничего не нужно, с вашего позволения, сэр…

Он покачал головой, губы под усами изогнулись.

— Нет, ничего. Я превосходно обеспечен.

Сара осторожно присела в реверансе, стараясь не уронить ничего с подноса, и шагнула к офицеру. Он отступил и приоткрыл для нее двери, однако недостаточно широко, вынуждая девушку пройти слишком близко, коснувшись юбкой его ног. Сара знала, что он провожает ее взглядом, но сама не обернулась — не доставила ему такого удовольствия.

Вскоре в Лонгборн вернулся мистер Коллинз. Для миссис Хилл этот визит послужил источником хлопот и беспокойства: она по-прежнему изо всех сил пыталась угодить, услужить ему, но сейчас у нее было не в пример меньше возможностей проявить свое гостеприимство, так как гость ежедневно отбывал в Лукас-Лодж к своей невесте и проводил там бóльшую часть дня. Миссис Хилл как могла ублажала мистера Коллинза. Вода для умывания у него в комнате каждое утро была свежа и подогрета, полотенца, надушенные лавандой, — самые тонкие, какие только нашлись в бельевых сундуках. В камин подкладывались лучшие ясеневые дрова, а когда гость, завершив ухаживания, возвращался и собирался отойти ко сну, на столике у кровати его ждало теплое подслащенное молоко. Замечал ли он эти скромные знаки внимания и понимал ли, кто в действительности за ними стоит, — сие было миссис Хилл неведомо, а мистер Коллинз никак не давал ей этого понять. Впрочем, он вообще мало разговаривал с обитателями Лонгборна, настолько его мысли занимали предстоящая женитьба и его нареченная.

Мэри тоже вызывала тревогу и чувство вины: не следовало миссис Хилл подогревать в барышне интерес к кузену, ведь это не принесло добра ни одному из них. Но теперь уже ничего не поделать, во всяком случае экономке.

Наконец гость отбыл. Наступление очередной субботы вынудило его покинуть Лонгборн и расстаться с драгоценной Шарлоттой. Миссис Хилл не находила себе места от огорчения и разочарования: ах, если бы ей довелось хоть недолго побыть с Шарлоттой Лукас, успеть угостить ее хорошим обедом или напечь еще порцию лимонных кексов, тогда было бы куда спокойнее! Шарлотта Лукас понимала толк в хороших обедах и знала им цену.

Но надежды на подобную оказию не было: Шарлотта по причинам вполне очевидным держалась от Лонгборна на почтительном расстоянии.

Через десять дней после второго визита мистера Коллинза в Лонгборне появились Гардинеры. Брат миссис Беннет с супругой и детишками приехали, чтобы провести здесь Рождество. Они предполагали остаться на неделю, и миссис Беннет так усердно старалась развлечь брата и невестку, что им ни разу не пришлось пообедать в узком семейном кругу: дом либо наполнялся гостями, либо его обитатели суетились, готовясь к разного рода увеселениям как приватным, так и публичным; затем гости и хозяева устремлялись на эти самые увеселения, и тогда в опустевшем доме никого не оставалось, кроме слуг.

Подготовка к развлечениям шла и на кухне: в дни Рождества требовалось постоянно стряпать всевозможные лакомства и особые блюда, непрерывно стирать скатерти и салфетки. В кухне было шумно и тесно из-за чужого люда: горничная Гардинеров, ожидающие гостей кучера, сутолока приходящих и спешащих назад посыльных с приглашениями от соседей и ответами. И у каждого из них имелось тело, как назло заслоняющее нужный предмет, ноги, через которые приходилось перешагивать, и локти, норовящие задеть дорогую посуду или шаткий шкафчик. Ни на минутку не удавалось Джеймсу и Саре остаться наедине, даже когда дом пустел. Сара, как и миссис Хилл, сносила испытания стиснув зубы. Обе они работали в буквальном смысле до седьмого пота и, едва ступив за порог, чувствовали, как их охватывает ледяным холодом.

Мистер Уикхем, казалось, ухитрялся поспеть всюду, появляясь в самых неожиданных местах, будто ртутный шарик. Бежишь по лестнице, а он там, на середине пролета, внимательно изучает висящую на стене картину. Входишь в безлюдную комнату для завтрака, и он тут как тут: пристроился у края стола и, смакуя кусочек копченой лососины, рассеянно ковыряет ногтем облицовку мебели. А однажды Джеймс уловил в конюшне аромат сигары. Держа подпругу в одной руке и ведро в другой, он выглянул из-под кобыльего брюха — и увидел молодого офицера, стоящего в дверях и наполняющего зимний воздух табачным благоуханием.

Уикхем браво отсалютовал.

Джеймс кивнул в ответ и вернулся к работе. Отстегнув пряжку, он снял с лошади дамское седло, стремена, подпругу и отошел, чтобы разложить все по местам. Он чувствовал, что Уикхем не сводит с него глаз. Повесив седло, Джеймс протер его сухой тряпицей.

— Чем это ты занимаешься, братец? — заговорил наконец Уикхем.

Кобыла шумно выдохнула, обдав Джеймса теплом.

— Лошадь расседлываю, — коротко ответил он, вынимая изо рта лошади измусоленный трензель. Уикхем оторвался от дверного проема и подошел поближе. Джеймс невозмутимо продолжал снимать и раскладывать части упряжи.

— Все это, — рукой с зажатой в ней сигарой обвел Уикхем чистые стойла, гору соломы, кожаную сбрую, лоснящиеся шкуры лошадей, — все это хорошо для безусых юнцов, девиц да старикашек. Такая работа недостойна мужчины.

— Вам виднее, сэр.

— А ведь настоящей работы немало, уверяю, стоит только захотеть.

Джеймс выпрямился, аккуратно сложил ремни упряжи. Уикхем, со всей его развязностью и язвительностью, просто щенок и не более того. Огрызается и рычит без повода.

Молодой офицер склонил голову, изображая раздумья:

— По-моему, здешний старик дворецкий — просто мешок с костями, никому не нужная рухлядь, вот ему простительно прозябать в деревне и бить баклуши. — Уикхем ткнул сигарой в сторону Джеймса. — Но ты-то, любезный, ты — другое дело.

— Вот как, сэр?

Джеймс занялся теперь недоуздком и не поднимал от работы глаз, высвобождая гриву из-под затылочного ремня.