— Только не галопом, предупреждаю, не думаю, что нашей старушке это понравится.

«А посыльный? — подумала Сара. — Успел ли он добраться до Незерфилда вовремя или промок насквозь, до своей кожи цвета ячменного солода? И как, кстати, его зовут?»

Дождь не стихал весь вечер. Он продолжал барабанить, даже когда слуг отпустили спать. Джеймсу пришлось бежать через двор, накинув мешок на голову и плечи, чтобы хоть немного защититься от потоков воды. Он мог уйти к себе гораздо раньше и преспокойно читать, поскольку имел разрешение пользоваться свечами, но предпочел тесноту кухни и тамошнее общество. Сегодняшний день принес что-то сродни пробуждению: тихое, ни с кем не разделенное прозрение. Джеймс заметил, как новый лакей из Незерфилда смотрел на Сару. Заметил, что и она поглядывала на него. От всего этого Джеймс вдруг почувствовал себя неуверенно, будто пол ушел из-под ног и закачался, как корабельная палуба.

Надо присмотреть за ней, сказал себе Джеймс, просто по-дружески. Он очень обязан мистеру Б., а значит, должен следить, чтобы все в хозяйстве было в порядке. Именно поэтому он остался сидеть с женщинами, вместо того чтобы спокойно читать у себя в комнате. Кроме того, вынужден был признаться себе Джеймс, он получал удовольствие от ее соседства. Слышать ее дыхание, шелест юбки, ласковое словечко, обращенное к Полли. Как это славно…

Лакей вновь появился на следующее утро. В грязи по колено, в тяжелом от воды сюртуке и размокшем парике, с которого на плечи млечными струями стекала пудра. Сара, убиравшаяся после завтрака, засуетилась, пытаясь сообразить, куда бы поставить стопку грязных тарелок. Остановившись на пороге, посыльный снял шляпу и стряхнул с нее воду. Пошарив за пазухой, он извлек весьма мокрый на вид конверт:

— Для мисс Элизабет Беннет.

Джеймс переводил взгляд с Сары на лакея и обратно. Мистер и миссис Хилл были заняты в других местах, так что в кухне, кроме них троих, никого не было. Очевидно, Джеймсу следовало отнести послание наверх, но тогда пришлось бы оставить Сару наедине с этим типом.

— Вы отнесете? — спросил он у нее.

— Мне кажется, это ваша обязанность.

Джеймс неловко поклонился, взял письмо и размашистым шагом отправился наверх, в комнату для завтрака, где миссис Хилл подавала семейству кофе. Он ждал как на иголках, пока письмо прочитают и, поахав, обсудят.

Тем временем на кухне Сара, оставшись с глазу на глаз с незерфилдским лакеем, проговорила:

— Ужасная погода, так и льет! — и тут же смолкла, смутившись, что не придумала ничего лучше.

К счастью, гость, кажется, не обратил внимания на ее неловкость. Он с грохотом уселся на стул у очага и вытянул к огню ноги и руки, показывая ей, как сильно продрог.

— Эта хартфордширская грязь наделена разумом, не иначе. Она прямо вцепляется в вас и карабкается наверх. В Лондоне, — продолжал он, — дороги мощеные, а сверху навесы, можно выходить в любую погоду, хотя бы и в самый проливной дождь, и даже не промочишь ноги.

— Так вы, выходит, из Лондона? — Сара протянула ему чашку чаю.

Он, казалось, был несколько удивлен, окинул взглядом кухню, но, не найдя ничего, что пришлось бы ему по вкусу, принял чашку.

— Я жил там одно время. Со старым хозяином, а потом с новым.

Она присела напротив и придвинула стул немного ближе:

— Расскажите, какой он?

Лакей поведал Саре о Королевском амфитеатре Астлея[123], о чудесах вольтижировки, жонглирования и акробатики, которые там совершались, а также о развлекательном саде в Воксхолле, с музыкой и танцами. Он рассказал ей о своем знакомом нищем, настоящем джентльмене, который распевает матросские песни и носит на голове модель кораблика; когда нищий пускается в пляс, кораблик бросает из стороны в сторону, словно в бурном море.

— А по ночам там устраивают фейерверки, до того великолепные и громкие, что даже старые вояки утверждают, будто не слышали ничего подобного за всю французскую кампанию.

Джеймс вернулся быстрее, чем предполагала Сара.

— Вы ждете ответа?

— Да, если таковой последует.

— Так вот, его не последует.

Застегнув сюртук на все пуговицы, лакей, подмигнув, пустился в утомительный обратный путь под серым утренним небом. Сара подошла к окну и смотрела ему вслед. Как приятно было знать, что он где-то по соседству, что в любой момент может снова появиться, и пить с ней чай, и рассказывать про Лондон.

— Джейн больна. — Джеймс произнес это с большим нажимом, чем дело того заслуживало. В конце концов, юная леди всего-навсего простыла.

Его едва удостоили мимолетным взглядом.

— Она вымокла под дождем, как мы и думали, а теперь у нее простуда, и ее оставили в Незерфилде.

— Да? — только и вымолвила Сара.

— Поэтому мисс Элизабет собирается к ней.

Что ж, по мнению Сары, то была не самая худшая новость. Если Джейн заболела, уж лучше ей болеть в доме Бингли: там к ее услугам целая армия, готовая услужить и помочь. В Лонгборне же болезнь означала бы массу лишней работы, которая ложилась на плечи горстки слуг: постельное белье для больной в отдельную комнату, носовые платки, особое питье, лакомства, еда маленькими порциями и постоянная беготня со всем этим вверх и вниз по лестнице. Как мило со стороны Джейн — и так на нее похоже — заболеть не дома!

— Значит, все будет хорошо, — сказала Сара.

Для Джеймса мгновение тянулось, как шерсть на сушильной раме. Нельзя показать Саре даже намеком, какое волнение она вызывает в нем. Его так и тянет обратиться к ней, прикоснуться, но нужно прикусить язык, выбросить эти мысли из головы, скрыть их даже от самого себя.

А Сара, пытаясь подавить чувство вины за то, что рылась в его вещах, будила в себе раздражение и даже негодование: почему, ну почему мистер Смит не обращается к ней так же дружески, как этот новый лакей? Почему Джеймс ни разу не рассказал ей о своих путешествиях, о том, где побывал и откуда приехал? Он не делал никаких шагов навстречу, он так неразговорчив, скуп на слова и даже груб! Ничего удивительного, что она его заподозрила. И ничего удивительного, что решила за ним шпионить…

Джеймс вздохнул. Сара вздрогнула и обернулась.

Он нехотя выговорил:

— Ладно. — И вышел во двор следом за тем мужчиной, под дождь, а она фыркнула с досады и вновь принялась за свою работу.

Отбытие Элизабет в Незерфилд сразу после дождя нижнему этажу особых хлопот не доставило. Барышня просто надела туфли для прогулок, застегнула добротный спенсер, накинула плащ с капюшоном и взяла зонтик на случай, если дождь польет снова. Подобное стремление обойтись своими силами заслуживало одобрения. Однако, глядя, как она выходит на тропинку, а оттуда на дорогу, Сара невольно подумала о чулках, которым после такого похода придет конец, и о нижней юбке, которую теперь ни за что не отстирать, сколько ни держи ее в щелоке. Просто невозможно вывести грязные пятна со светло-розового: а кипятить нельзя, шелк слишком нежная ткань.

Днем заезжали соседи. Сэр Уильям Лукас и его дочь Шарлотта пробыли недолго, даже не остались на обед, так что и с этим у прислуги забот не прибавилось. Предполагалось, что к обеду вернется Элизабет, но приготовления шли — вместе со стрелками часов, — а барышни все не было. Миссис Хилл начала уже терять надежду на ее возвращение и участие в поедании мясного пирога с подливкой. Даже жаль, думала она, что Лукасы уехали, ведь можно было догадаться, что так получится, а теперь пирог наверняка не доедят. В половине пятого готовый пирог уже покоился на кухонном столе — самое время подавать, пока совсем не остыл, — когда все тот же мулат, лакей мистера Бингли, распахнул кухонную дверь и остановился на пороге, выпуская тепло. Он счищал с обуви грязь и, кажется, больше не находил это забавным.

— Закрывайте, дует.

На сей раз он доставил записку от Элизабет. Она сообщала, что не вернется к обеду и остается в Незерфилде ухаживать за Джейн, пока та не поправится и не будет в состоянии отправиться в путь. Элизабет просила передать со слугой необходимое платье для них обеих. Услышав новость — мистер Беннет громко прочитал письмо собравшемуся за обеденным столом семейству и укорил супругу за беспечное отношение к здоровью старшей дочери, — миссис Хилл немедленно отправилась упаковывать вещи для барышень. Несколько позже, покончив с обедом, к ней присоединилась миссис Беннет.