— Ты подумал о том, о чем мы говорили? — её тон меняется, становясь чрезмерно ласковым.

Я чувствую, как волоски на загривке встают дыбом.

— Лили будет в городе в следующем месяце, — продолжает она. — Она по-настоящему очаровательная девушка.

Я бросаю полотенце в корзину для белья и закатываю глаза. Хорошо, что мы не в FaceTime.

Лили Хоббит, моя будущая невеста, назначенная матерью, — двадцативосьмилетняя дочь одной из ее подруг, или, скорее, «заклятых подруг».

Как и я, она одинока. И я считаю это очень разумным выбором.

Проблема в том, что я видел ее в соцсетях и могу с уверенностью сказать: она совершенно не в моем вкусе. Светло-каштановые волосы в предсказуемой стрижке, вечно безупречно уложенные; одежда от J. McLaughlin на каждом фото, будто ее гардероб спонсируется брендом; член местной Молодежной лиги, наверняка занятая организацией благотворительных бранчей с другими женщинами с идеальными улыбками и заранее заготовленными мнениями.

Моя оценка может показаться поверхностной, и, возможно, так оно и есть, но я не могу отрицать, что идея спаривания с более молодой версией моей матери меня ни разу не вдохновляет.

Почему мы не можем поговорить о чем-то нормальном? Почему каждый разговор должен сводиться к тому, на ком мне жениться или когда я «остепенюсь»? И, прежде всего, почему мой мозг упрямо возвращается к Лейле, когда я должен думать о любой другой женщине на этой планете, но только не о ней?

Если бы я только мог выключить влечение к ней так же легко, как закрываю кран в душе…

Но я не могу. И в этом вся подстава.

— У меня довольно плотный график, — говорю я, копаясь в своих рубашках. — Не думаю, что получится выкроить время.

Мать на мгновение замолкает.

— Тебе уже не двадцать лет, ты же знаешь, — прилетает удар ниже пояса.

Посыл ясен: я должен повзрослеть, перестать развлекаться, найти достойную жену, осесть. Было бы бонусом, если бы я еще продал бары, которыми владею вместе с Уайаттом и которые моя семья всегда не одобряла.

Для них неважно, сколько денег я зарабатываю, насколько я независим. Пока у меня нет кольца на пальце и жены, которую можно выставлять напоказ в нужных кругах, я никогда не буду считаться «состоявшимся».

Я снимаю с деревянной вешалки черную рубашку от Ermenegildo Zegna и надеваю ее.

— Не волнуйся, седые волосы, которые я нахожу каждое утро на подушке, мне об этом напоминают.

Последовавшая тишина кажется тяжелой.

Преждевременная седина — черта ее семьи, и я знаю, что ее это беспокоит. Но у меня на исходе силы и терпение, и сейчас мой приоритет — не сорваться.

— Я уверен, что встречу кого-нибудь.

В свое оправдание скажу: я встречал многих женщин и продолжу это делать. Но ни одна из них не осталась надолго. Ни одна из них не вызвала во мне чего-то такого, что стоило бы удерживать.

— Ты говоришь это годами, дорогой. Рано или поздно тебе придется повзрослеть.

Мне тридцать два года, я экономически независим, живу один и управляю компаниями, но для моей матери единственный способ считаться взрослым — это иметь долгосрочные юридические обязательства.

Как будто подписание брачного контракта сделает меня лучшим человеком.

Чего, к слову… не случится.

— Ты не можешь заставить меня влюбиться по требованию. Это произойдет в подходящий момент.

То есть никогда.

Мать вздыхает, и я уже знаю, что она сейчас скажет.

— Картер, брак — это гораздо больше, чем просто чувства.

Вот он, этот покровительственный тон. Тот самый, из-за которого я снова чувствую себя пятилетним ребенком, когда мне объясняют, как вести себя в школе.

— Воспитание семьи в стабильной обстановке, построение карьеры, повышение твоей репутации...

Она продолжает говорить, перечисляя кучу неправильных причин, по которым я должен связать себя с кем-то на всю оставшуюся жизнь.

Я вставляю «хмм» и «ага» время от времени, просто чтобы она думала, будто я слушаю.

Ее не заботит мой абсолютный скептицизм в отношении любви. Для нее это не ключевой фактор, при условии, что моя потенциальная жена будет соответствовать требованиям.

Если бы всё зависело от матери, я должен был бы жениться на белой протестантке англосаксонского происхождения ростом метр шестьдесят пять, в фертильном возрасте, с двойкой из джемпера и кардигана на любой случай и без единого скелета в шкафу. Не дай бог какой-нибудь старый семейный скандал всплывет во время предвыборной кампании.

Она тяжело вздыхает, и я знаю, что сейчас начнется драматическая часть.

— Я беспокоюсь за тебя, дорогой. Я хочу, чтобы ты был счастлив.

Счастлив в браке, она имеет в виду.

Оксюморон¹. Мои родители тому живое доказательство.

Правда в том, что я тоже хочу быть счастливым. Вот почему я никуда не тороплюсь. И уж точно не к Лили Хоббит.

Большинство пар, которые я знаю, совсем не счастливы. Они раздавлены расходами, устали от своих партнеров, заперты в рутине, которая их пожирает.

Близость? Далекое воспоминание.

У меня же есть всё, что я хочу: деньги, куча свободного времени, женское общество, когда мне этого хочется, и — самое главное — мое драгоценное одиночество, когда оно мне необходимо.

И все же, несмотря на все это, моя мать всегда умудряется найти повод для беспокойства.

— Всё в порядке, — говорю я, стараясь закруглиться.

— Кажется, ты совсем потерял ориентиры с тех пор, как ушел из спорта, — она не сдается. Никогда.

Вылететь из НФЛ из-за травмы всего в тридцать два года было тяжелым ударом, не отрицаю. Но что, черт возьми, я могу с этим поделать?

Распускать нюни? Не в моем стиле.

У меня достаточно дел, чтобы заполнить дни, и достаточно инвестиций, чтобы не беспокоиться о будущем. Однако для нее, если я больше не играю, значит, я больше не знаю, кто я такой.

— Ты получал новости от Джереми в последнее время? — спрашивает она, меняя тему.

И вот он — истинный повод этого разговора: мой младший брат.

Заноза в заднице всей семьи.

В свои двадцать семь Джереми — это то, что можно назвать безнадежным случаем, и хотя я защищаю его больше, чем следовало бы, я вовсе не слеп к его ошибкам.

И знаете, что самое забавное? Наши родители не знают и половины того, что происходит на самом деле.

Если бы мать узнала всё, ее бы хватил удар.

— Мы разговаривали вчера, — отвечаю я небрежно, застегивая запонки на манжетах. — Он сказал, что хочет вернуться в кулинарную школу.

— Правда? — в ее голосе сквозит чистейший скептицизм.

Я ее не виню. Мне и самому в это верится с трудом.

— Он хочет наладить свою жизнь, — продолжаю я. — Звучало искренне.

Ну, по крайней мере, настолько искренне, насколько это вообще возможно для Джереми. С его новыми увлечениями всегда так. Сначала была фотография, потом он месяц проучился в профессиональном училище, и вот теперь решил стать шеф-поваром.

Мать вздыхает. Усталый звук, пропитанный ожиданиями, которые рушились уже слишком много раз.

— Будем надеяться, что в этот раз всё получится.

— Будем надеяться, — говорю я, скорее чтобы закрыть тему, чем из реальной убежденности. Но внутри я уже знаю, чем всё это закончится.

Похоже, у Картера не жизнь, а сплошной фасад: идеальный сын для прессы, «нянька» для непутевого брата и вечная мишень для материнских планов.

Час спустя я уже вовсю уплетаю бургеры и пью пиво с друзьями в «On Tap» — это бар прямо под пирсом Манхэттен-Бич, который Уайатт купил в прошлом году. У меня там небольшая доля акций, но Уайатт — основной владелец и разруливает всю текучку.

На одном из экранов крутят матч между «Филадельфия Иглз» и «Лос-Анджелес Рэмс». Я слежу за игрой между делом: квотербек «Иглз», нынешний бесспорный чемпион Логан Уилсон, разделывает мою бывшую команду под орех со счетом двадцать одиннадцать.

Будь я на поле, всё было бы иначе. По крайней мере, я повторяю это себе каждый раз, когда смотрю игру. Но вместо этого я здесь — жую воспоминания вприкушку с картошкой фри.