— Разумеется.

— Вы неисправимы.

— Поздно лечить.

Он смотрел ещё секунду.

И вот тогда произошло то маленькое, совершенно недопустимое, от чего по коже у неё снова пошёл предательский жар.

Рейнар медленно протянул руку.

Не коснулся.

Просто убрал с её рукава невидимую нитку.

Одно короткое, бытовое движение.

Почти ничего.

Но после поцелуя, после приказа, после тракта, после лихорадки и почти найденного имени оно оказалось опаснее половины их ссор.

Потому что в нём не было ни ярости, ни страсти.

Только забота, которую никто из них не имел права сейчас показывать.

Он, кажется, понял это в ту же секунду, что и она.

Рука замерла.

Потом слишком быстро отдёрнулась.

— Завтра, — сказал он ровно, — вы покажете мне все выводы по бумагам. И только потом мы решим, кого брать первым.

Опять работа.

Хорошо.

Спасительно.

— Хорошо, — ответила Алина.

Карета остановилась.

Тарр распахнул дверцу снаружи.

Из двора тянуло снегом, дымом и крепостной ночью.

Алина уже собиралась выйти первой, когда Тарр вдруг наклонился ближе и тихо, только для них двоих, сказал:

— Милорд. Миледи. Пока вас не было, в северном крыле нашли ещё одну вещь. Тайник в старом письменном столе. Там список имён. И напротив одного — пометка: “убрать первой, если генерал начнёт смотреть в её сторону”.

Список лежал на столе так тихо, будто не понимал, сколько жизней в нём уже успели переломать.

Алина смотрела на тёмные строчки и чувствовала не торжество от новой находки, а ту особую, тяжёлую ясность, которая приходит, когда зло перестаёт быть туманом и начинает пахнуть чернилами, воском и чужой рукой.

Имена шли столбиком.

Женщины.

Служанки. Вдовы. Жёны офицеров. Две благородные фамилии. Одно детское имя, зачёркнутое так нервно, будто даже писавший понял, что полез уже слишком глубоко.

У некоторых стояли короткие пометки:

“успокоить” .

“наблюдать” .

“не подпускать” .

“держать в стороне от милорда” .

И одна, выведенная тем же аккуратным почерком, но сильнее, будто нажим пера дрогнул на слове, стояла напротив имени Аделаиды Вэрн:

“Убрать первой, если генерал начнёт смотреть в её сторону.”

Алина уже читала это, уже знала, уже ждала увидеть.

И всё равно каждый раз внутри что-то холодело одинаково.

Не от страха.

От той унизительной точности, с которой кто-то следил не за её жизнью даже, а за мужским взглядом.

Не “если жена узнает”.

Не “если раскроет тайну”.

Если генерал начнёт смотреть.

То есть главной угрозой в этой схеме давно была не прежняя Аделаида, не новая Алина и даже не документы.

Чувство.

Или его возможность.

Проклятье.

Тарр стоял у стола, положив на край ладонь. Рейнар — напротив, у камина. Тёмный, слишком неподвижный, слишком собранный после дороги и бессонной ночи.

Они вернулись в крепость меньше часа назад. С Лавиной разобрались. Бумаги из её фургона принесли. Тайник вскрыли. И вот теперь дом, наконец, начал отдавать не только слухи, но и записанные намерения.

— Второе имя, — сказала Алина, проводя пальцем ниже, — вот это. Кто такая Иара Дольм?

Тарр заглянул в список.

— Жена старшего казначея, миледи. Её муж умер осенью. Она потом резко уехала к брату в столицу. Говорили — нервы.

Конечно.

Нервы.

В этом доме ими объясняли всё, что удобно было не расследовать.

— А вот здесь, — продолжила Алина, — “держать в стороне от милорда”. Не “убрать”. Не “успокоить”. Почему одних убирают, а других только держат подальше?

Рейнар ответил раньше капитана:

— Потому что не все опасны одинаково.

Она подняла голову.

Он стоял, опираясь рукой о каминную полку, и смотрел не на список.

На неё.

Опять слишком прямо.

Это уже становилось невыносимой привычкой.

— И чем именно? — спросила Алина, заставляя себя говорить только о деле.

— Одни могут рассказать о яде, — спокойно произнёс Рейнар. — Другие — только напомнить о себе. А третьи… — он на секунду замолчал, — третьи становятся опасны, когда на них начинают смотреть не как на мебель дома.

Вот так.

В лоб.

Без смягчений.

Тарр очень разумно не шелохнулся.

Алина же смотрела на Рейнара и с неприятной ясностью понимала: после поцелуя, после кареты, после его страха и её ответа они оба начали говорить слишком близко к настоящему.

Опасно.

— Значит, — сказала она ровно, — нас с вами уже давно считают не людьми, а поводами для правильного распределения женщин по дому.

— Да.

— Прелестно.

— Не то слово.

Она снова опустила взгляд к списку.

Ниже шли ещё пометки — по кухням, детям, приёмам, званым обедам. Быт. Лекарства. Кто-то из женщин “хорошо переносит сбор”. Кто-то “легко пугается”. Кто-то “пригодна как свидетельница”.

Дом вёл не хозяйственную книгу.

Живую карту женской полезности.

— Это всё одна рука, — тихо сказала Алина. — Не Хельма. Не Дорна. Кто-то выше. Кто-то привыкший управлять не едой и ключами, а ролями. Хельма была пальцами. Дорна — карманом. Но голова писала вот так.

Тарр мрачно кивнул:

— И всё равно имени нет.

— Почти есть, — ответила она.

— Почти — бесполезное слово, — резко сказал Рейнар.

Голос был негромким.

Но в нём уже звенела та грань, за которой он начнёт ломать не бумаги, а людей.

Алина подняла глаза.

— Почти — единственное слово, которое сейчас удерживает вас от ошибки.

Он ничего не ответил.

Только пальцы на каминной полке сжались чуть сильнее.

Плечо при этом дёрнулось едва заметно, но Алина сразу увидела. Боль. Опять. И снова он сделал вид, будто ничего не было.

Упрямый, невозможный человек.

— Милорд, — осторожно начал Тарр, — до рассвета можно поднять весь внутренний круг. Буфетную, северную канцелярию, людей при покоях, старших по гостевым…

— И спугнуть того, кто ещё не понял, сколько мы уже знаем, — отрезала Алина.

Капитан перевёл взгляд на неё:

— А если он поймёт сам?

— Уже понял, — тихо сказала она. — Вопрос не в этом. Вопрос — успеем ли мы сделать так, чтобы, когда он дёрнется, дёрнулся в нужную нам сторону.

Рейнар всё ещё молчал.

Это было плохо.

Потому что когда он молчал так долго, значит, боролся не с врагом, а с собой.

С необходимостью не назвать имя вслух раньше времени.

— Хорошо, — сказал он наконец. — До утра никто никого не трогает. Но только до утра.

Это был компромисс.

Тяжёлый. Злой. И всё равно компромисс.

Алина коротко кивнула.

— Мне нужны ещё старые хозяйственные книги по западному крылу. И записи по лекарской за тот год, когда у Аделаиды пропал ребёнок.

Тарр сразу ответил:

— Я найду.

— И не через общую кладовую. Через тех, кто умеет молчать.

— Понял.

Капитан ушёл, забрав список и оставив на столе его копию. Дверь закрылась.

Они остались вдвоём.

Опять.

Камин трещал слишком громко. За окнами крепость уже проваливалась в предутреннюю тьму. В башнях горели редкие огни. Дом не спал, но делал вид, будто ещё умеет быть домом.

Алина положила ладонь на край стола, чтобы скрыть внезапную слабость в коленях. Усталость давала о себе знать всё чаще — короткими вспышками пустоты, тяжестью в затылке, ломотой в пояснице. И всё равно останавливаться она не собиралась.

Рейнар оттолкнулся от камина и подошёл ближе.

Не вплотную.

Но уже достаточно, чтобы воздух снова стал слишком личным.

— Вы опять бледны, — сказал он.

Она устало прикрыла глаза.

— Вы удивительно однообразны в своих наблюдениях.