После такого людям уже очень трудно делать вид, что жена генерала — обуза, а он сам ничего не замечает.

Плохо для врагов.

Очень хорошо для неё.

— Вы держите его слишком высоко, — сказала она Рейнару, подходя к койке с конюшим. — Подавится.

— Так лучше видно, как он дышит.

— Мне нужно, чтобы он дышал, а не чтобы вам было видно.

Он поднял на неё взгляд.

Жаркий. Тёмный. Усталый.

И, конечно же, подчинился.

— Вы невыносимы, — тихо сказал он.

— А вы слишком медленно учитесь.

— Всё ещё быстрее, чем хотел бы.

Она уже поворачивалась к следующему пациенту, когда краем глаза заметила, как у него на виске проступила испарина.

Плохо.

Рана.

Жар.

Ночная беготня по лазарету после бала.

— Сядьте, — бросила она резко.

— Нет.

— Я не спрашивала.

— А я не подчинённый в вашем лазарете.

— Сегодня — очень даже.

Тарр, проходивший мимо с очередным кувшином, сделал исключительно мудрое лицо и не влез.

Очень опытный человек.

Рейнар стоял, как стоял.

Только пальцы на краю койки сжались сильнее.

Алина увидела это.

Ещё хуже — она увидела, как он бережёт правое плечо уже неосознанно. Значит, действительно плохо.

— Ещё десять минут, — тихо сказал он.

— Пять.

— Семь.

Она бы почти усмехнулась, если бы не хотелось выругаться и стукнуть его тазом.

— Шесть, и потом вы садитесь хотя бы у стены.

— Договорились.

Вот так.

Среди рвоты, судорог и чужого страха они почему-то умудрились торговаться, как в почти мирной жизни.

Это было так неправильно, что у неё на секунду сжалось сердце.

К рассвету первое стало ясно.

Не мор.

Не одна зараза.

И не случайно прокисший ужин.

Сладкое и пряное вино с бала били быстрее и жёстче. Подлива и мясо — слабее, но тоже давали спазмы. А те, кто ел только обычный гарнизонный хлеб, почти не пострадали.

Отравили не весь лазарет.

Не весь гарнизон.

То, что шло сверху вниз.

С бала.

С северного буфета.

С того самого круга, где только что пытались душить её записками и сплетнями.

— Значит, удар был не только по мне, — тихо сказала Алина, промывая руки в уже третьем тазу. — Или не только по мне. Кто-то травил остатки с бала. Либо заметал следы, либо бил по тем, кому не жалко.

— Солдат, слуг и дворню, — мрачно отозвался Тарр.

— Именно.

Рейнар сидел наконец у стены, как она и велела. Не отдыхал по-настоящему — для этого он слишком внимательно следил за залом. Но хотя бы перестал стоять. Рубаха на плече потемнела от пота. Взгляд был ясный, слишком ясный для человека, которому больно. От этого у Алины только сильнее чесались руки снова разрезать ему повязку и проверить, не пошло ли всё по новой.

Не сейчас.

Сначала эта ночь.

Потом его упрямство.

Она уже собиралась подойти к нему, когда с дальней койки донёсся слабый, знакомый голос:

— Миледи…

Элна.

Служанка.

Жива.

Алина тут же подошла.

Девушка лежала бледная, как простыня, но глаза были в сознании. На губах — сухость. На висках — пот.

— Тихо, — сказала Алина. — Не геройствуй. Шов мне порвёшь — зашивать второй раз не буду из вредности.

Элна слабо шевельнула губами. Почти улыбнулась.

Хороший знак.

— Ключ… — выдохнула она. — Не на шее… у Хельмы… в шкатулке для молитв… под ложным дном…

Рейнар поднялся слишком быстро.

Плохо. Но сейчас спорить не время.

— Тарр, — сказал он.

Капитан уже понял.

— Будет.

Элна вцепилась пальцами в край одеяла.

— И… вино… не всё… только северные бутыли… меня заставили… переставить ленты на кувшинах…

Вот и второй поворот.

Не просто яд “куда попало”.

Метка.

Выбор.

А значит, кто-то хотел, чтобы определённые бутылки пошли определённым людям — а потом, возможно, остатки спустились в гарнизон.

Или чей-то план сломался на полпути.

— Кто заставил? — тихо спросила Алина.

Элна закрыла глаза.

— Та… в зелёном… буфетная… Хельма велела ей… слушаться только северную канцеляр… — голос сорвался. — Я думала… просто перестановка…

Хватит.

Пока хватит.

Алина положила ладонь ей на плечо.

— Молчи. Ты уже молодец.

Когда она обернулась, Рейнар смотрел на неё так, как ещё не смотрел никогда.

Не как на жену по принуждению. Не как на неудобную загадку. И даже не как на полезную женщину, которую надо сохранить.

Как на центр этой проклятой ночи.

На того, кто удержал её в руках, не дав развалиться.

Это было слишком.

Слишком горячо.

Слишком лично.

Алина резко выпрямилась.

— Не смотрите так, — сказала она тише, чем хотела.

— Как?

— Будто я сейчас упаду, а вы ещё не решили, ловить или нет.

Уголок его рта дрогнул.

Очень медленно.

Очень устало.

— Я уже решил, — ответил он.

И вот это было хуже всего.

Потому что именно в этот момент в лазарет вернулся Тарр.

На лице — то редкое выражение, при котором хорошие новости даже не пытаются притворяться.

В руке капитан держал маленький медный ключ.

А за ним двое стражей несли запертую тёмную шкатулку, испачканную голубой пылью.

— Нашли у Хельмы, — коротко сказал Тарр. — Под ложным дном. И ещё кое-что, миледи. На крышке и внутри один и тот же запах.

Алина сделала шаг ближе.

Понюхала.

Дымно-мятный. Тяжёлый. Очень знакомый.

Ледяница.

Та самая.

Значит, ночь в лазарете только что перестала быть просто ночью спасения.

И окончательно стала войной.

Лазарет к утру пах не смертью.

Победой, вырванной из неё за волосы.

Грязной, потной, горькой — но всё-таки победой.

Тазы с рвотой уже выносили во двор. Подоконники были заставлены пустыми кувшинами, обрывками перевязок и мисками с углём. Кто-то тихо храпел прямо на скамье, не дойдя до койки. Судороги у последних троих отпустили. Двое ещё стонали, одного всё ещё держали на боку, но синева с губ ушла. Мира сидела на низком табурете, прислонившись виском к стене и прижимая к груди стопку чистого льна, будто заснула вместе с работой. Грета у окна, не стесняясь, пила холодную воду прямо из ковша. Освин, серый и осунувшийся, впервые за всё время выглядел не оскорблённым, а попросту выжатым.

Алина стояла над столом, на котором лежала тёмная шкатулка Хельмы, и чувствовала, как усталость наконец добирается до неё не по одной мышце, а сразу всей тяжестью.

Но падать было рано.

Слишком рано.

Медный ключ лежал рядом. Маленький. Невинный на вид. И от этого ещё более мерзкий.

Тарр поставил шкатулку на очищенный край стола и отступил на шаг.

— Я никому её не давал, миледи. Только вам. И милорду.

Очень правильно.

Алина кивнула. Потом посмотрела на Рейнара.

Он стоял напротив. Без мундира, только в тёмной рубахе, прилипшей к плечам и груди после этой безумной ночи. Волосы растрепались сильнее обычного. Тень усталости под глазами стала глубже. И всё равно он держался так, будто не таскал полночи на руках солдат и не помогал ей вытаскивать из яда полгарнизона.

Только глаза выдавали больше.

Ясные. Тяжёлые. Слишком внимательные.

После этой ночи он действительно смотрел иначе.

Это раздражало.

И слишком сильно задевало, чтобы она хотела в этом копаться.

— Если сейчас вы скажете, что сначала надо отдохнуть, — тихо произнесла Алина, — я вас укушу.

Уголок его рта дрогнул.

Очень устало.

— После этой ночи я бы не исключал ничего.

— Значит, не мешайте.

Она взяла ключ.

Металл был прохладным. На зубцах — следы свежей пыли и чего-то липкого, почти незаметного. Как будто его недавно доставали дрожащими или потными пальцами.

Ключ вошёл в скважину без усилия.

Щелчок прозвучал слишком громко.

Лазарет вокруг словно притих. Даже Тарр, кажется, перестал дышать. Грета у окна застыла с ковшом в руке. Освин поднял голову от стола, где до этого механически перебирал пустые пузырьки. Мира открыла глаза, ничего не понимая, но уже чувствуя: происходит что-то такое, из-за чего не спят до конца.