Тарр впервые за всё время усмехнулся совсем открыто.

— Я устрою ей комнату, миледи.

— Не в северном крыле, — отрезала Алина.

— Даже в голову не пришло.

Хорошо.

Очень.

Когда капитан и Марта ушли, забрав бумаги, запах предместья, мороза и хозяйственной правды, в комнате снова стало тесно.

Слишком тихо.

Слишком на двоих.

На столе остались только письмо из столицы, шкатулка Хельмы, пустой конверт для ответа и длинная тень утра, тянущаяся по доскам.

Алина потёрла виски.

Усталость снова напомнила о себе — тупо, тягуче, из-за глаз и между лопаток.

— Вы дрожите, — сказал Рейнар.

— Я не дрожу. Я ненавижу мир.

— Это уже похоже на дрожь.

— Как жаль, что у вас всё сводится к диагностике.

Он подошёл ближе.

Слишком.

— Это у вас всё сводится к диагностике.

Алина подняла голову.

И тут же пожалела.

Потому что он стоял уже почти вплотную к столу, тёмный, усталый, с этой своей опасной сдержанностью, которая после последних двух суток начала обрастать чем-то куда более личным.

Слишком близко.

Слишком честно.

— Что? — спросила она.

— Вы смотрите на дом как на тело, — сказал он. — Ищете не обиду, а воспаление. Не истерику, а причину. Не слух, а путь, по которому он пошёл. — Его взгляд скользнул по разложенным бумагам, потом вернулся к её лицу. — Я раньше не понимал, как именно вы работаете.

Вот теперь она действительно насторожилась.

Потому что в его голосе не было ни насмешки, ни сопротивления.

Только признание.

А это уже было опаснее любого спора.

— И что теперь? — тихо спросила она.

Рейнар смотрел долго.

Непозволительно долго.

— Теперь мне труднее делать вид, будто вы просто удобная загадка, — сказал он.

У неё внутри всё болезненно сжалось.

Не от слов самих по себе.

От того, как он их сказал.

Спокойно. Устало. Почти через силу.

Как человек, который не любит признавать зависимость от чужой ценности, но уже не может не признать.

Проклятье.

Она отвела взгляд первой.

— Не начинайте быть благодарным. Вам не пойдёт.

Уголок его рта дрогнул.

— А вам не пойдёт притворяться, что это вас не задевает.

— Очень самоуверенно.

— Очень наблюдательно.

Плохо.

Очень плохо.

Она уже собиралась уколоть его чем-то привычным, спасительным, когда заметила, как он снова чуть осторожнее повёл правым плечом.

Вот.

Опять.

Ночь в лазарете всё-таки вернулась за платой.

— Вы перегрузили руку, — сказала Алина.

— Мы говорили о книгах.

— А теперь говорим о вашем теле. Снимайте камзол.

Он замер.

На полсекунды.

Ровно настолько, чтобы она успела разозлиться на собственное тело за то, как быстро оно отозвалось на один только всплеск напряжения между ними.

— Сейчас? — тихо спросил он.

— Нет, к зиме. Разумеется, сейчас. Или вы хотите, чтобы вас в придачу к северной канцелярии тоже пришлось опечатывать?

На этот раз он действительно усмехнулся.

Очень кратко.

Очень опасно.

Но спорить не стал. Расстегнул тяжёлый тёмный камзол и отбросил на спинку стула. Под ним рубаха на правом плече заметно потемнела от пота. Алина подошла, не спрашивая, раздвинула ткань, глянула на повязку и тихо выругалась себе под нос.

— Я так и думала.

— Это звучит неутешительно.

— Потому что вы ведёте себя как одарённый идиот. Шов держится, но край опять горячий. Вам нужен покой, а не героическое хождение по лестницам и изображение каменной стены.

— Я и есть каменная стена.

— Нет. Вы воспалённая рана с манией величия.

Он посмотрел на неё сверху вниз.

Слишком близко.

Слишком спокойно.

И, разумеется, именно поэтому по её коже снова прошёл этот раздражающий жар.

— Вас удивительно не смущает, с кем вы разговариваете, — тихо сказал Рейнар.

— Меня удивительно не смущает, что этот кто-то уже второй раз за сутки чуть не сдох у меня на руках по собственной глупости.

Он не отвёл взгляда.

И не сделал шаг назад.

Плохо.

Очень.

Алина всё равно потянулась к чистому полотну и новому бинту. Сменила повязку быстро, осторожно, чувствуя под пальцами его тепло, напряжённые мышцы и ту опасную тишину, которая между ними теперь возникала слишком часто — всякий раз, когда работа требовала прикосновения.

— Вы молчите, — сказала она, лишь бы не слышать собственное дыхание.

— Думаю.

— Это вам вредно.

— О наследнике.

Пальцы у неё на миг замерли.

Только на миг.

Но он, конечно, почувствовал.

Невыносимый человек.

— Какая удивительная тема для перевязки, — сухо сказала Алина.

— Самая практическая.

— Разумеется. Дом, политика, слухи, моё тело — почему бы не обсудить это, пока я стою у вас между коленями с бинтом?

Сказано.

И сразу поздно.

Потому что воздух между ними стал не просто густым.

Жарким.

Рейнар медленно поднял голову.

Взгляд скользнул по её лицу. Ниже. И обратно.

Вот теперь ей действительно захотелось удариться лбом о ближайшую стену.

— Это вы сейчас о политике? — тихо спросил он.

— Я сейчас о вашей повязке.

— Лжёте.

— А вы пользуетесь случаем.

— Возможно.

Опять.

Слишком честно.

Ей стало по-настоящему трудно дышать.

Алина закончила узел слишком резким движением и отступила на шаг.

— Всё. Живите.

— Приказ или просьба?

— Угроза.

Он усмехнулся — уже без тени, почти по-настоящему. И от этого стало только хуже.

Потому что в такие моменты он переставал быть просто генералом, просто мужем по принуждению, просто опасным мужчиной.

Становился тем, рядом с кем можно было слишком легко забыть, насколько всё это по-настоящему страшно.

В дверь постучали.

Слава богу.

— Войдите, — слишком быстро сказала Алина.

На пороге появился Тарр.

С лицом человека, которому снова принесли полезную дрянь.

— Милорд. Миледи. Старшая бельевая, угольщик и кухонная записчица ждут в бывшей кладовке миледи. И ещё… — он перевёл взгляд на Алину, — Дорна всё отрицает, но в её личном сундуке нашли три одинаковых ключа от восточного крыла и отдельный кошель, куда складывали деньги не по книгам.

Алина медленно выдохнула.

Вот оно.

Бытовая линия окончательно перестала быть бытом.

Стала детективом.

И, что хуже, очень денежным.

— Отлично, — сказала она. — Значит, идём считать, кто здесь сколько лет воровал на моём будущем.

Рейнар надел камзол медленнее, чем раньше.

— На нашем, — тихо поправил он.

Она замерла.

Только на секунду.

Но этого хватило, чтобы он увидел.

И чтобы в комнате снова стало невыносимо тесно.

На кухне генерала пахло не хлебом.

Властью, жиром и воровством.

Алина поняла это ещё на лестнице, прежде чем увидела первые котлы. Тёплый воздух из нижнего крыла бил в лицо густо, тяжело: пережаренный лук, старый бульон, мокрая зола, кислое тесто, дым, кровь из мясной и та особая хозяйственная небрежность, которая рождается там, где людей много, а настоящего контроля давно нет.

За её спиной шёл Рейнар.

Не рядом. Полшага сзади и чуть левее — так, что любой, кто смотрел на них снизу кухни, видел сразу и главное, и приговор. Она — входит первой. Он — подтверждает, что имеет на это право и не намерен никому позволять о нём спорить.

Очень полезная расстановка.

И очень опасная для нервов.

У самого порога Тарр уже держал троих: старшую бельевую с острым носом и уставшим лицом, кладовщицу свечей — маленькую сухую женщину с руками, пахнущими воском, — и угольщика, громадного чёрного от копоти мужика, который выглядел так, будто предпочёл бы драку любой счётной книге. Чуть поодаль, у длинного разделочного стола, застыла кухонная записчица — круглая, краснощёкая, с чернильным пятном на пальце и таким выражением, будто её сейчас заставят признаться в убийстве короны.