После бала. После лазарета. После этой шкатулки. После всех раз, когда она слишком явно была не той Аделаидой, которую он привык презирать и не замечать.

Он подошёл ещё на шаг.

Слишком близко.

Так, что она уже чувствовала исходящее от него тепло, запах усталой кожи, дыма и крови, которую не успели смыть до конца.

— Вы спасаете моих людей так, будто рождены для этого. Командуете в лазарете так, будто всю жизнь держали в руках хаос. Смотрите на яд, на рану, на ребёнка, на женщину в приступе — и сразу видите, что делать. — Его голос стал ниже. — Вы не та женщина, которую я знал. И всё же носите её лицо. Её имя. Её кольцо.

Алина не шевельнулась.

Только пальцы чуть сильнее впились в край стола.

— И после этой ночи, — продолжил он, — я обязан вам слишком многим, чтобы притворяться, будто не замечаю этого.

Вот оно.

Признание.

И за ним — то, чего она ждала с самого начала.

Недоверие.

— Но, — сказал Рейнар, — я всё ещё не могу доверять вам до конца.

Сказано было тихо.

Почти ровно.

Хуже любого крика.

Алина почувствовала, как внутри что-то болезненно сжимается.

Не потому, что это было неожиданно.

Потому, что часть её уже начала опасно привыкать к обратному.

Дура.

— Очень жаль, — ответила она холоднее, чем чувствовала. — Я как раз собиралась вручить вам своё сердце, тайны и подробный отчёт о прошлой жизни.

Уголок его рта дрогнул.

Но не в улыбке.

Скорее в усталой злости на неё, на себя и на весь этот проклятый разговор.

— Вот поэтому, — тихо сказал он, — вы меня и выводите из равновесия. Даже сейчас.

— А вы думали, у доверия скидки после совместной ночи в лазарете?

Неправильно.

Очень.

Она поняла это сразу, как только слова сорвались.

Слишком двусмысленно.

Слишком живо.

Слишком между ними.

Рейнар замер.

Глаза стали темнее.

— Совместной ночи? — переспросил он так тихо, что от этого стало хуже.

Алина уже хотела отступить в работу, в злость, в бумаги, хоть куда-нибудь.

Слишком поздно.

Потому что он уже услышал не только слова.

Её усталость. Её сбившееся дыхание. То, как она сама слишком ясно помнила его среди вони, судорог и чужой боли — с тазом в руках, с кровью на рукаве, с тем взглядом, от которого не хотелось отворачиваться.

Проклятье.

— Вы поняли, о чём я, — резко сказала она.

— К сожалению, да.

— Тогда не делайте вид, будто вам нужно пояснение.

Он молчал ещё секунду.

Потом медленно сказал:

— В этом и проблема, Аделаида. Мне всё меньше нужны ваши пояснения там, где они должны быть.

Алина уставилась на него.

Потому что это было почти признание.

Но не того, чего хотелось бы любой нормальной женщине. А того, чего боятся умные.

Он начал верить не словам.

Ей.

Её рукам. Её решениям. Её телесной правде. Тому, как она существует в пространстве рядом с ним.

И при этом разумом всё ещё понимал: доверять до конца нельзя.

Очень опасное сочетание.

— Тогда давайте по-взрослому, милорд, — тихо сказала Алина. — Я не могу сказать вам всего. Не сейчас. Но я не работаю против вас. Не работаю против этих людей. И если бы хотела вашей смерти, не зашивала бы вам плечо ночью, пока вас лихорадило.

— Это аргумент.

— Очень хороший.

— Недостаточный.

— Тогда и ваше “я уже решил” — тоже недостаточно.

Он вскинул бровь.

— Вы запомнили?

— К сожалению.

Тишина между ними неожиданно стала другой.

Не мягче.

Глубже.

Как будто они оба слишком устали, чтобы дальше разыгрывать из себя ледяные статуи, но ещё недостаточно сошли с ума, чтобы назвать всё происходящее честно.

Рейнар подошёл к столу, взял один из листов Хельмы, потом положил обратно.

— Цена моего доверия, — сказал он наконец, — полная правда.

— А цена моего? — тихо спросила Алина.

Он поднял на неё взгляд.

— Какая?

— Чтобы, когда в следующий раз я скажу вам: вот здесь яд, вот здесь ложь, вот здесь женщина, которую ломают не припадками, а людьми, — вы не ждали, пока она умрёт или пока я докажу это кровью и швами.

Сказано.

И ударило, кажется, по обоим.

Рейнар не отвёл глаз.

— Это справедливо, — произнёс он.

Она почти рассмеялась.

Почти.

— Вот и договорились.

— Нет. — Он качнул головой. — Мы только начали.

И это было правдой.

Очень.

Алина уже собиралась ответить чем-нибудь колким, спасительным, когда увидела, как он резко, почти незаметно, повёл плечом.

Не спрятал.

Не успел.

Боль прошла по нему слишком явно.

— Снимайте рубаху, — сказала она.

Он моргнул.

— Сейчас?

— Именно сейчас. Пока вы не рухнули мне на бумаги и не испортили расследование своим героическим гниением.

— Вы умеете убивать романтику.

— Я умею держать мужчин живыми. Это полезнее.

На этот раз он даже не спорил.

Вот тут-то Алина и поняла, насколько ему действительно плохо.

Рейнар расстегнул рубаху одной рукой медленнее, чем хотел показать. Сдвинул ткань с плеча. Повязка под ней потемнела сильнее, чем должна была.

Плохо.

Очень.

Она подошла ближе. Осторожно сняла верхний бинт.

Тепло кожи ударило в пальцы раньше, чем она увидела саму рану.

Жар вернулся.

Не тот, что был до вскрытия. Но всё ещё слишком сильный.

— Вы таскали людей, — сказала Алина. Не вопросом.

— А вы запрещали?

— Мысленно — да.

— Не слышал.

Она стиснула зубы, разрезая влажный край повязки.

Рубец воспалился чуть по краю, но уже не так опасно. Однако мышцы вокруг спазмированы. Он сорвал себе половину покоя за одну ночь, как и следовало ожидать.

— Сядьте, — сказала она.

Он подчинился.

Просто сел на табурет, как будто после всего случившегося это уже стало между ними допустимо — она стоит между его коленями с тазом, чистым льном и своим раздражением, а он не делает из этого битву за власть.

Очень опасно.

Она промыла шов, осторожно сменила дренаж, добавила тонкий слой мази из тех местных средств, которым уже начала доверять, и перебинтовала заново.

В тишине.

Только один раз он тихо втянул воздух сквозь зубы, когда она задела особенно чувствительный край.

— Больно? — спросила она.

— Нет, я просто решил пострадать вам назло.

Уголок её рта дрогнул.

— Хорошо. Значит, живы.

— Вас это радует?

Пальцы на бинте замерли всего на миг.

Слишком долго для случайности.

Она подняла глаза.

Он смотрел прямо на неё. Снизу вверх. Усталый. Жёсткий. И с чем-то таким в лице, от чего воздух в перевязочной снова стал слишком тесным.

— Иногда, — сказала Алина честно. — Больше, чем следовало бы.

Вот и всё.

Не признание.

Но уже опасно близко.

Рейнар молчал.

Она закончила узел, отступила на полшага.

И именно в этот момент в дверь резко постучали.

Тарр.

Только он стучал так, словно уважает чужое пространство, но не готов ждать ни секунды.

— Войдите, — бросил Рейнар, не отрывая взгляда от Алины ещё мгновение дольше, чем следовало.

Капитан вошёл сразу.

На лице — снова то нехорошее выражение, которое за эти дни Алина научилась узнавать без ошибки.

— Милорд. Миледи. — Он коротко кивнул и положил на стол ещё один лист. — Нашли в шкатулке Хельмы под второй обкладкой. Бумага была спрятана под кожей.

Алина тут же взяла лист.

Развернула.

Одна строка.

Всего одна.

Но от неё внутри стало холодно.

“Если генерал начнёт верить жене, убрать её раньше, чем он выберет сторону.”

Она медленно подняла голову.

Рейнар уже читал через её плечо.

И на этот раз никто из них не попытался сделать вид, будто цена доверия — это только про правду.

Потому что теперь она стала ещё и про выживание.

Записка лежала на столе между ними, как лезвие.