Вот так.

Без поклонов.

Без смягчений.

Без попытки сделать вид, что это обычный визит.

Алина почувствовала, как в глубине кабинета медленно, хищно напрягся Рейнар.

Очень интересно.

— И? — спокойно спросила она.

— И мне любопытно, на каком основании вы принимаете здесь людей из предместья, солдат гарнизона и прислугу, будто это ваш домовой двор.

Тишина упала тяжело.

Освин замер с миской в руках. Мира побледнела. Прачки у двери опустили головы. Даже Тарр в коридоре не шелохнулся.

Вот и первый открытый удар по новому порядку.

Алина медленно положила ножницы на стол.

Вытерла руки.

Поднялась.

Не торопясь.

— На том основании, — сказала она, — что они болеют. А я лечу.

Госпожа Равенскар улыбнулась очень тонко.

— Вы жена генерала, миледи. Не уличная знахарка.

— Какая досада. А люди почему-то всё равно идут ко мне, а не к тем, кто должен был справляться до этого.

По очереди прокатился едва слышный вздох.

Рейнар не вмешивался.

Пока.

Госпожа Хельма перевела взгляд на сидящих и раненых, будто видела не людей, а досадную перестановку мебели.

— Дом не любит, когда в нём ломают порядок.

— Прекрасно. Я тоже.

— Вы не понимаете, во что вмешиваетесь.

— Ошибаетесь, — тихо ответила Алина. — Очень даже понимаю.

На секунду в глазах женщины мелькнуло нечто похожее на интерес. Настоящий. Холодный. Острый.

— Тогда, возможно, вы понимаете и другое, — произнесла она. — В этом доме некоторые вещи лучше не поднимать из прошлого.

Алина посмотрела на неё.

Потом — на винный плащ.

На идеально собранные волосы.

На ту особую сдержанную уверенность, с которой в комнаты входят не те, кто подчиняется порядку, а те, кто считает, будто порядок обязан подчиняться им.

Равенскар.

Тётка Селины.

Северное хозяйство.

И вдруг всё стало чуть яснее.

Не доказательство.

Но запах.

Правильный запах.

— Особенно колыбели? — спросила Алина.

Прачка у двери ахнула так тихо, что почти никто не услышал.

Но госпожа Хельма услышала.

И на долю секунды — только на долю — её лицо изменилось.

Не сильно.

Ровно настолько, чтобы Алина поняла: попала.

Женщина уже открыла рот.

И именно тогда Рейнар поднялся с табурета.

Медленно.

Очень спокойно.

Но от этого движения кабинет сразу стал меньше.

— Достаточно, — сказал он.

Госпожа Хельма повернула к нему голову.

— Милорд, я лишь напоминаю вашей жене, что крепость — не место для…

— Моей жене, — перебил он, — вы будете напоминать только то, что я позволю.

Тишина стала такой плотной, что ею можно было закрывать окна.

Госпожа Хельма выдержала его взгляд. И всё же впервые за весь разговор ей пришлось сделать то, чего она явно не любила.

Снизить тон.

— Как скажете, милорд.

Но уходить она не спешила.

Смотрела уже на Алину.

— Тогда хотя бы будьте осторожны, миледи. Те, кто слишком быстро становятся нужными, в этом доме живут недолго.

И вышла.

Без поклона.

Без суеты.

Как человек, который уже сделал всё, ради чего приходил.

Алина стояла неподвижно ещё секунду.

Потом очень медленно перевела взгляд на Рейнара.

Он смотрел на дверь, за которой исчез винный плащ. Лицо у него было каменным. Только пальцы левой руки сжались в кулак.

— И кто это был на самом деле? — тихо спросила она.

Рейнар повернул голову.

— Та, кого стоило бы допросить ещё вчера.

— Та, кого стоило бы допросить ещё вчера.

Слова Рейнара повисли в тесном кабинете тяжело и точно.

Не как запоздалое признание ошибки.

Как приговор самому себе.

Алина смотрела на дверь, за которой исчез винный плащ Хельмы Равенскар, и ощущала, как в груди медленно, упрямо поднимается злость. Не горячая, не слепая. Та самая, полезная, на которой можно держать руки ровными, голос — спокойным, а решения — точными.

Очень своевременная злость.

Потому что за дверью всё ещё стояли женщины с детьми, солдаты с плохо сросшимися костями, прачки с разъеденными щёлоком ладонями и мальчишки, которых никто никогда не спрашивал, где у них болит, пока они не падали прямо в грязь.

И если Хельма пришла сюда напомнить, кому принадлежит порядок, то Алина уже видела слишком много этого порядка, чтобы впечатлиться.

Она взяла чистое полотно, вытерла руки и, не глядя на Рейнара, сказала:

— Тогда вы зря теряете время здесь.

Он повернул голову.

— Вот как.

— Если вы правда поняли, кто она, идите и начинайте действовать. А я буду делать то, чего в этом доме, кажется, не умеет никто, кроме меня.

— Спасать тех, кого удобно не замечать?

Она вскинула на него взгляд.

Опасно.

Потому что он попал слишком точно.

И потому что его голос прозвучал не насмешкой. Знанием.

— Именно, — ответила Алина.

Он смотрел ещё секунду. Потом медленно кивнул. Но не ушёл.

Конечно.

— У вас жар снова поднимется к вечеру, если вы будете стоять у двери с видом личной карающей судьбы, — сказала она. — И тогда я решу, что сделка была заключена с человеком без мозгов.

— А если я оставлю вас одну, — тихо отозвался он, — к вечеру вы соберёте вокруг себя полк сирот, три десятка солдат и половину женщин из предместья. И враг получит ещё больше удобных целей.

Это было сказано слишком спокойно, чтобы можно было отмахнуться.

Алина на миг прикрыла глаза.

Да.

Вот в этом и была новая опасность. Она начала становиться не просто неудобной. Нужной. А нужных бьют больнее.

— Тогда не стойте у двери, — сказала она. — От этого людям только страшнее. Пусть Тарр поставит порядок, а вы идите перевязываться и подумайте, как допрашивать Хельму так, чтобы она не умерла раньше времени от собственной гордости.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Вы очень верите, что я способен сохранить ей жизнь.

— Я очень надеюсь, что вы хотя бы попытаетесь. Мне ещё нужны ответы.

Он смотрел дольше, чем следовало.

Слишком долго для разговора при чужих ушах.

Потом всё же оттолкнулся от косяка.

— Капитан остаётся у двери. К вечеру пришлю вам ещё двоих. И ни один человек из предместья не входит в верхнее крыло без досмотра.

— Прекрасно. А теперь — вон.

— Вы начинаете злоупотреблять положением.

— Я врач. Мне положено.

— Нет. Вам, — он чуть наклонил голову, — положено куда меньше, чем вы уже успели взять.

Вот так.

Тихо. Низко. Почти лениво.

И, разумеется, именно поэтому по коже снова прошла эта предательская волна тепла, за которую Алине хотелось стукнуть себя чем-нибудь тяжёлым.

— Идите, милорд, — сказала она холоднее, чем чувствовала. — Пока я не решила, что в вашем случае лучшее лечение — тишина.

На этот раз он всё-таки ушёл.

Тарр занял его место у двери сразу — шире плеч, каменнее лица и безопаснее для её нервов. Намного.

— Следующая, — сказала Алина.

В кабинет вошла женщина лет тридцати. Молодая ещё, но уставшая так, будто жизнь уже дважды прошлась по ней сапогами. Тёмный выгоревший платок, потрёпанный плащ, руки красные от холода. За юбку цеплялась девочка лет пяти с тонкими косичками и огромными глазами. А на руках у женщины спал мальчик постарше — худой, горячий, с кашлем, который даже во сне дёргал всё маленькое тело.

Женщина остановилась у порога и тут же попыталась присесть слишком низко.

— Не надо, — резко сказала Алина. — Садитесь лучше. И ребёнка сюда.

Та послушалась не сразу. Сначала бросила быстрый взгляд на дверь — на Тарра, на стражу, на коридор. Как будто до конца не верила, что её действительно пустили сюда, а не позвали для чужой насмешки.

Потом всё-таки села.

— Как зовут? — спросила Алина, беря мальчика на руки.

— Меня — Рада, миледи. Его — Тим. А это Мила.