Алина закрыла глаза.

Это было нечестно.

Потому что он опять был прав.

— Ненавижу, когда вы правы.

— Ложь.

Она обернулась слишком резко.

— Что?

Он стоял так близко, что если бы она чуть подалась вперёд — упёрлась бы лбом в его грудь.

Плохая мысль.

Очень.

— Вы не ненавидите, — сказал он.

Тёмно-золотой взгляд скользнул по её лицу, по шее, по губам. На одну страшную секунду в комнате стало слишком тихо. Слишком узко. Слишком живо между ними для людей, которые только что вошли в политическую бойню.

Она почти почувствовала на внутренней стороне кожи его усталость, напряжение раненого бока, раздражение на двор, на секретаря, на весь этот каменный улей.

Истинность.

Проклятая, живая, неуместная.

— Не начинайте, — тихо сказала она.

— Я ещё ничего не начал.

— Вот именно.

И всё же никто не отступал.

Ни он.

Ни она.

Пока в дверь не постучали.

Один раз.

Потом ещё.

Чётко, выверенно.

Слуга, который знает, что несёт не воду.

Рейнар отошёл первым.

Слава богам.

Он открыл дверь, и на пороге оказался тот самый Арманд Грей. Всё такой же безупречный. Всё такой же гладкий. Только теперь в его руках был не свиток, а маленький чёрный футляр с серебряной защёлкой.

— Простите, что тревожу, — сказал он. — Совет уступил в одном пункте. Леди Вэрн может присутствовать при предварительном разборе… при условии соблюдения дворцового статуса.

Он открыл футляр.

Внутри на тёмном бархате лежало ожерелье.

Тяжёлое. Чёрное золото. Тонкая работа. В центре — знак рода Вэрн, но не тот, который она уже знала по кольцу и дому. Этот герб был старше. Холоднее. И под ним — узкая цепь из белых камней, похожих на лёд.

Красиво.

И сразу понятно — ловушка.

— Что это? — спросила Алина.

Грей улыбнулся.

— Знак законной супруги главы линии при дворе. Его просят надеть на вечерний приём, чтобы пресечь… недоразумения.

Вот как.

Не просто впустить её.

Сначала заставить принять правила. Надеть символ, который могут потом истолковать как признание нужной версии её статуса. Или наоборот — использовать, если она откажется.

Рейнар не взял футляр.

И Алина тоже.

— Как щедро, — сказала она. — А если я не люблю, когда меня сначала ставят под сомнение, а потом любезно выдают мне разрешённое украшение?

— Тогда, — мягко ответил Грей, — многие могут решить, что вы сами не уверены в своём месте.

Умно.

Очень.

Рейнар уже собирался заговорить.

Но Алина подняла руку, останавливая его.

И смотрела только на ожерелье.

На чёрное золото.

На старый знак.

На красиво спрятанный капкан.

Потом медленно улыбнулась.

— Передайте совету, — сказала она, — что я надену это. С удовольствием.

Грей чуть склонил голову.

Не ожидал.

Хорошо.

Очень хорошо.

Он положил футляр на столик у двери и ушёл, явно унося с собой не тот ответ, который рассчитывал получить.

Когда дверь закрылась, Рейнар повернулся к ней резко:

— Нет.

— Да.

— Вы не знаете, что это может значить.

— Зато знаю другое. — Она взяла футляр и открыла снова. — Если я откажусь, завтра во дворце скажут, что жена Вэрна сама не решается назвать себя женой. Если соглашусь — им придётся смотреть, как я вхожу в их зал под знаком рода, который они так хотят у меня отнять.

Он смотрел так, будто хотел одновременно запереть её здесь, встряхнуть и — что хуже — признать, что ход хорош.

— Это может быть не просто украшение, — сказал он.

— Значит, проверим.

— Вы издеваетесь?

— Нет. Работаю.

Она обернулась к столу.

— Позовите Марту.

— Алина.

Он впервые назвал её так здесь.

Не “леди Вэрн”. Не “жена”. Не “вы”.

По имени, которое было её, не этого мира.

И от одного этого по позвоночнику снова прошла горячая, страшно живая дрожь.

Она подняла глаза.

На его лице не было мягкости.

Только тревога. Настоящая. Почти голая в своей редкости.

— Они не будут играть честно, — тихо сказал он.

— Я тоже не собираюсь.

Молчание натянулось между ними тонкой струной.

Потом он выдохнул.

Очень медленно.

— Два часа, — сказал наконец. — Потом Марта проверяет украшение. Потом мы идём на приём. Ни шагу от меня.

— Это уже похоже на романтическое приглашение.

— Не начинайте.

— Уже начала.

Искра мелькнула снова.

Живая. Опасная. Невовремя.

За окном над дворцом медленно начинал синеть вечер. Первый столичный вечер. Первый зал. Первый выход туда, где её уже считают временной фигурой.

А на столике у двери в открытом футляре лежало ожерелье, похожее на признание и удавку одновременно.

Ожерелье оказалось холоднее, чем выглядело.

Не просто металл после зимнего воздуха — та особая, неприятная холодность вещей, в которые слишком долго вливали чужую волю. Марта держала его на вытянутой ладони над пламенем тонкой свечи, бормотала сквозь зубы что-то старое, злое и явно не предназначенное для благородных ушей, а Алина стояла у стола и чувствовала, как усталость снова собирается на затылке тяжёлой, вязкой болью.

Рейнар не садился.

Ходил от окна к камину, от камина к двери, обратно, будто движение помогало не сорваться на более простой и приятный способ решения всех столичных проблем — например, на поджог дворца.

За окном синел ранний вечер. Внутренний двор уже зажигал фонари. В стекле отражались огни, чёрный футляр на столе и её собственное лицо — слишком бледное, слишком собранное, слишком живое для женщины, которую здесь уже почти решили превратить в удобный слух.

— Ну? — не выдержал он наконец.

Марта даже головы не подняла.

— Ну то, что это не яд.

— Великое утешение.

— Не перебивай старших, дракон недоделанный. — Она повернула украшение к свету. — Удавка — да. Яд — нет.

Алина скрестила руки на груди.

— Расшифруйте.

Марта фыркнула.

— Украшение старое. Родовое. Настоящее. Его не делали на скорую руку ради вашей красивой казни. Но к замку на шее привязан слабый зовущий узел. Не чтобы убить. Чтобы считать отклик.

Рейнар остановился.

— Какой отклик?

Старая ведьма подняла на него мутноватые, умные глаза.

— Любой, который им выгоден. Страх. Боль. Магический всплеск. Особенно если леди Вэрн в нём окажется не просто женой по бумаге, а чем-то поинтереснее.

Истинной.

Слово никто не произнёс. Не нужно было.

Оно и так стояло в комнате.

Алина смотрела на чёрное золото и понимала: они не просто хотят вывести её в зал. Они хотят, чтобы сам зал увидел, как она держится под давлением. Как реагирует рядом с Рейнаром. Что выдаст тело, голос, магия, если её правильно толкнуть.

Прекрасно.

Значит, придётся быть скучной.

Это в столице, вероятно, самое обидное, что можно сделать врагу.

— Можно снять этот узел? — спросила она.

— Можно ослабить. До нуля не уберу — тогда они поймут, что мы поняли. А вот сделать так, чтобы считывали они не всё подряд, а только то, что ты им дашь… — Марта довольно прищурилась. — Это уже интереснее.

Рейнар подошёл к столу.

— Сколько времени?

— Пять минут, если никто не будет дышать мне в затылок и строить из себя заботливого мужа.

— Я не строю.

— И зря. Иногда полезно.

Алина опустилась в кресло. Тело, едва почувствовав неподвижность, тут же напомнило и про дым Бранного, и про бессонную дорогу, и про ту короткую, звериную мысль на тракте, которую она услышала через связь. Столица жрала силы не хуже яда. Просто делала это тише.

Рейнар остановился у её плеча.

Не касаясь.

Но слишком близко.

— Если станет плохо, — тихо сказал он, глядя не на неё, а на руки Марты, — вы уходите.

— Нет.

— Это не спор.